Chapter 5: All That Lives Must Die, Passing Through Nature To Eternity
23 февраля 2026 г., 18:31
Примечания:
"Ее отсутствие подобно небу, распростертому над всем»."
― К.С. Льюис, Боль утраты.
п.а:
кстати, название главы - это цитата Гамлета
Глава 5: Так создан мир: что живо, то умрет, И вслед за жизнью в вечность отойдет
***
Новости о количестве погибших в последней экспедиции быстро распространились внутри стены Розы, но подробности были обнародованы только через неделю. Эмилия работала в утреннюю смену, готовясь к работе еще до того, как список был опубликован. К тому времени, как Лукас принес ей экземпляр утренней газеты, было уже далеко за полдень. Ее взгляд скользнул по размазанным чернилам некрологов и замер, когда она увидела имя, которое больше всего ее беспокоило. Петра Рал. Газета выпала из внезапно онемевших пальцев Эмилии, и страницы разлетелись у ее ног. Она не попыталась их поднять. Вместо этого она вернулась на кухню и снова, и снова месила тесто, пока Эстер не положила ей руку на плечо, сигнализируя об окончании смены. — Иди домой, — спокойно и медленно произнесла девушка. — Отдохни. Мы здесь справимся, если ты захочешь провести несколько дней в одиночестве. Лукас стоял на пороге кухни и предложил проводить ее домой. — У меня в любом случае доставка в вашем районе. Хочу убедиться, что вы благополучно доберетесь. Их слова остались без внимания, но она всё равно позволила Лукасу увести её за руку. На улице царила атмосфера скорби и возмущения. Группы мужчин и женщин собирались на улицах, требуя роспуска Разведывательного корпуса, ареста Эрвина Смита и надлежащей компенсации семьям погибших солдат. — Это абсурд! — крикнул мужчина, возглавлявший толпу. — Мы вынуждены отдавать пятую часть наших доходов в виде налогов только для того, чтобы дать Смиту полную свободу действий и возможность скормить наших детей титанам! — Толпа согласно закричала, когда мимо проходили Лукас и Эмилия; некоторые предлагали устроить бунт в штаб-квартире Разведывательного корпуса, другие говорили, что нужно забаррикадировать ворота. Члены Гарнизона бросились на помощь, чтобы минимизировать ущерб. Крошечная однокомнатная квартира находилась недалеко от пекарни. Здание располагалось в переулке рядом с рынком, и по соседству с ее собственной находились одинаковые квартиры. — Какая из них? — спросил Лукас, толкнув ее локтем, чтобы вернуть ее в нужное положение. — Третья снизу. — Она тихо пробормотала что-то себе под нос. — Спасибо, что проводил меня домой, — сказала она, когда они подошли к ее двери. Она не посмотрела на него, когда он спросил, нужна ли ей помощь, просто ответила отрицательно, после чего вошла внутрь и закрыла за собой дверь. В течение пяти дней после этого она не выходила из дома, ни разу не переодевшись из рабочей одежды, лежала в постели, но так и не заснула. Температура в ее квартире поднялась до невыносимой высоты из-за рекордной влажности, охватившей весь район. На окнах скапливались густые капли конденсата, как и в тот день, который теперь казался таким давним. Глаза горели, красные и сухие, они часами смотрели на капли, стекающие по раме, пока почти не забыли, как моргать. Она пила только тогда, когда глотание ощущалось как разрыв толстого пластыря на стенке горла, и ела, довольно неохотно, когда приходили ее сотрудники, чтобы принести остатки еды, и делала это только потому, что в противном случае они отказывались уходить. Её горе было безмолвным. Никогда прежде она не теряла в своей жизни кого-то столь достойного, кого-то, в возвращении кого-то домой которого она была так уверена, так внезапно, так жестоко. Эмилия уже теряла одного человека, но это было другое. Она знала, что он не вернется домой. Она содрогнулась, отчаянно пытаясь отгородить свой разум и тем самым полностью забыть о титанах и солдатах, погибших от их рук. По крайней мере, она каждый час заставляла себя не думать об этих словах, которые казались такими запретными. Несмотря на это, её тело продолжало совершать скорбные действия. Её рвало посреди ночи, она засыпала, но тут же резко просыпалась, она забывала есть, и её тело чаще, чем она считала нормальным, переходило от приливов жара к холодному поту. Ей было всё равно. Лишь на пятый день её тело начало давать сбой и перестало защищать её разум от того, что происходило на самом деле. — Петра… мертва. Первой ее мыслью было не «как?», не «страдала ли она?» и даже не «осталось ли где-нибудь ее тело целым? Существует ли какая-то часть ее в этом мире?». Нет. Ее мысль была: «Удалось ли ей рассказать ему об этом?» В целом, это была менее тревожная мысль, но все же всепоглощающая. Эмилия сидела на полу под оконным стеклом, слушая быстрый стук дождя, который наконец-то рассеял влажность, и когда она решила, что «нет, скорее всего, у нее не было такой возможности», все остальные вопросы хлынули потоком, пока наконец не нашли ответ на один из них: — Жалела ли она о чем-нибудь? — произнесла она вслух, хотя и не помнила, чтобы ее губы зашевелились. Вопрос эхом отдавался и нарастал в ее голове, пока не перестал звучать как настоящие слова. Однозначного ответа не было. И наконец, наконец, Эмилия зарыдала. Безудержно, яростно, задыхаясь, пока в груди не воцарилась пустота, а щеки не начали щипать. Она сидела там довольно долго, опустошенная. Нет, «опустошенная» — слишком благозвучное слово, намекающее на потерю; оно подразумевало, что когда-то она была наполнена чем-то, что могла потерять. Она давно подавила трепет в груди, волнение, которое пронизывало каждое нервное окончание всякий раз, когда Петра была рядом. Когда её единственная подруга пошла служить в армию, Эмилия поняла, что такие чувства бессмысленны, обречены на разочарование. В конце концов, детские увлечения не должны длиться вечно. А Петра была всего лишь приятным воспоминанием детства, старой подругой, с которой она надеялась возобновить общение. Но в конце концов, Петра не принадлежала ей, а была лишь запутанной мешаниной «что если» и «могло бы быть». Эмилия понимала это слишком хорошо. На самом деле, она ничего не чувствовала. Или так ей казалось. Разрыв в её сердце от мысли о том, что Петра станет всего лишь пустой пустотой в её жизни, был почти осязаемым, словно она пыталась разорвать швы ржавым железным гвоздём. Она чувствовала, как отвращение поднимается к горлу, словно желчь, и страх оставить Петру стал ещё более реальным. Тогда она поняла, что что-то чувствует. Она всегда что-то чувствовала. Поэтому она позволила себе почувствовать это. Всё до единого.***
В тот вечер она впервые за пять дней приняла душ и переоделась. Вероятно, к тому времени пекарня уже была закрыта — Эмилия была единственной, у кого был достаточно гибкий график, чтобы работать в ночные смены по выходным. И действительно, к тому времени, как она пришла, внутри уже стемнело. Солнце еще не скрылось за горизонтом, но небо меняло свой цвет с ярко-розового и оранжевого на насыщенный сливовый. На улице больше не играли дети, скорее всего, они уже были дома на ужин со своими семьями, а соседние магазины уже закрылись. В ту ночь царила живая тишина, зияющая пустота, в которой можно было заблудиться. И вот, посреди этой тишины, на ступеньках пекарни, в темных брюках и черном пиджаке, сидел капитан Леви. Он не поднял глаз, когда Эмилия села рядом с ним, хотя и заметил, как слегка расслабились его плечи при её приближении. — Эй. — Ее голос был хриплым, надтреснутым от долгого молчания. — Выглядишь больной, — сказал он. — Неа. — Это довольно жалко. — Это вы сидите у меня на пороге в темноте, — сказала она, легонько толкнув его в плечо. — Наверное. Спустя минуту Эмилия поднялась со ступеньки, достала ключ и отперла входную дверь. — Хотите чаю? — Тц. Думал, ты никогда не откроешь эту чертову дверь. Она заварила большой чайник черного чая и села напротив него на его обычное место. — Знаете, — начала она, делая глотки, — кажется, нас никогда официально не представляли друг другу. — Ты Эмилия. И я знаю, что ты знаешь, кто я, так что... — Не думала, что вы знаете мое имя. Чай действительно такой вкусный?» — Петра иногда говорила о тебе, — сказал он, и морщины под глазами вдруг стали еще заметнее. Что-то сжалось у неё в животе. —Да. Она тоже о вас говорит. — Кстати, спасибо за эти закрученные штучки. Команде они очень понравились. Петра, тебе так и удалось ему сказать? — Я их не пекла, — ответила она с невозмутимым лицом. — Это Петра их пекла. Она пекла их для вас. Может, он поймет, что я пытаюсь сказать. То, что она, вероятно, не успела сказать. — Еще бы она сделала их. — Хм? — Петра, конечно, хорошо готовила рагу, но печь у нее получалось ужасно. — Это навык, которому можно научиться. Возможно, она тренировалась и… — Как камень. Холодный. Дерьмовый. — Похоже, вы не понаслышке знаете, что такое вкус дерьма. — Кроме того, — сказал он, игнорируя её замечание, — когда она попробовала, её лицо озарилось, как у ребёнка. Она почти не хотела ни с кем делиться, пока остальные не начали её отчитывать. — Ага, понятно. — Ты, должно быть, очень любила её, — просто сказал он, взяв чашку за край и сделав глоток. — Что… Что вы имеете в виду? Она была просто давней подругой, а не… — Прекрати нести чушь. Она у тебя на лице. Неужели ее действительно было так легко понять? — И не только это, — продолжил он, — но эти блюда на вкус были такими, какими их приготовили бы для любимого человека, а не для случайной группы солдат. Я это чувствую. Эмилия кивнула. Ложь. Если бы она открыла рот, это могло бы спровоцировать слезы, которые вот-вот польются из её глаз. Она не хотела плакать, не перед ним. — Думаю, в глубине души она знала. Ты была важна для неё. — Может, не будем… говорить о ней в прошедшем времени? — Она понимала, что это по-детски, неразумная просьба, но эти слова пронзили её сердце так, что она не собраться. Она ожидала, что он назовёт её глупой, может быть, даже эгоисткой. Но он этого не сделал. — Это… ты впервые теряешь человека? Она кивнула — очередная ложь — слезы густыми каплями стекали по её векам. — Понятно. — Он несколько минут молчал, единственным звуком было то, как он наливал себе еще чая. Выпив вторую чашку, он снова посмотрел на нее. — Легче не становится… но со временем учишься с этим мириться. — О, э-э. Спасибо. — Ага. Они погрузились в приятное молчание, пока чай почти не закончился. — Как насчет того, чтобы я заварила нам ещё один чайник? — Неплохая идея, — сказал он голосом, почти похожим на улыбку, хотя на его лице и не было и следа улыбки. Эмилия встала и начала собирать горшок и чашки на подносе. — Эй. — Хм? — У тебя случайно нет ещё этих закрученных штучек? — Леви посмотрел на свои руки, на стол, куда угодно, только не на неё, и в тот момент Эмилия почувствовала, что, возможно, чувства Петры не остались безответными. Она улыбнулась ему, теплой и искренней улыбкой, которая показалась ей непривычной после нескольких дней без улыбок. — Почему бы вам не пойти со мной на кухню? Я покажу, как их приготовить, за еще одной чашкой чая. — Что… Вообще-то… было бы неплохо.
