Red Mask

"Порочное зачатие демона произошло произошло в миг, когда душа моя утонула в тьме боли"

| 天狗 |

Город дышал грязью и страхом. Где-то вдалеке вновь взорвалось что-то важное только для тех, кто еще верил в порядок. Остальные давно поняли: закон здесь — это слово, которое первым бросают в огонь. На крыше муниципального здания стоит Он. Он — чье лицо это отражение всех мирских пороков. Маска красного демона сияет в свете пожара, отражаясь в руинах разбитых окон домов, а под ней — не монстр, не призрак прошлого, не человек. Под ней — месть, ожившая в теле того, кого однажды предал мир.

| 天狗 |

Лагерь стоял на отшибе, как язва на теле города, о которой знали все, но предпочитали молчать. Железная щель окна в бараке была узкой настолько, что сквозь нее не проходили ни солнца тонкие лучи, ни даже воздуха глоток. Только звуки: крики, команды, лязг цепей и хриплый смех надзирателей. Здесь не живут, здесь только существуют благодаря тому, что способны дышать пылью и перебирать ногами, руками. Чонгук сидел на полу, прижав колени к груди. Его тело, покрытое новыми гематомами, скрывала лишь грязная, местами протертая серая футболка и в тон ей штаны — форма, один комплект одежды на всю жизнь. Благо, здесь никто еще не доживал до того, чтобы ходить в этом дольше, чем три-четыре года. Грязная повязка на щеке альфы плохо скрывала шрам — красную метку прошлого, за которую Чонгука так любили ненавидеть. Но со временем он научился жить с ней, жить, не вздрагивая от насмешек. Не отвечать. Только терпеть. Молча ждать, пока все закончится. Раз в месяц, а то и реже, лагерь посещает "золотая молодежь" в ознакомительных целях, дабы показать им, что бывает с теми, кто "не оправдал надежд". Развлечение для богатых. Моральный урок, вывернутый наизнанку. Чонгук видел таких, но издалека, ближе ему не позволяли подойти никогда, чтобы не спугнуть драгоценных детишек своим уродливым видом. Но сегодня. Сегодня все иначе, даже обычно гуляющие в сопровождении с надзирателями дети сейчас проходятся спокойно вдоль бараков одни. Альфа видит их слишком близко, непривычно. Слышит каждого и их смех над каждым в этом лагере. — Смотри, вон тот вообще без зубов. — А у этого что там? Руки нет? Какая мерзость. — А запашок какой, похлеще, чем у обезьян в клетках. Чонгук едва делает шаг от решетчатой двери, как надзиратель слегка постукивает дубинкой по железным прутьям, привлекая к себе внимание. — Выходи, твоя смена через три минуты, — Хриплый голос звучит пока еще мирно, не предвещая беды, - Не заставляй меня повторять. Не заставляет. Альфа выходит из клетки медленно, прихрамывая от боли в еще не успевшей оправиться от побоев ноге, щурится от внезапного света и на секунду останавливается. — Шевелись, — Резко пихает дубинкой в лопатку надзиратель. Чонгук продолжает идти, пока в стороне не раздался шум. В одном из загонов, где работали узники лагеря, толпа сгрудилась в кольцо. Надзиратель, приставленный к Чону, ринулся в сторону толпы, а альфа лишь последовал следом, хоть уже и знал, что же окажется в эпицентре. Внутри круга — парень из лагерных. Маленький, слабо выглядящий, слишком худой, даже по местным меркам. Трое крупных надзирателей над ним стояли точно грифы, клюющие добычу. Они его били, толкали, плевали в него. Толпа из лагерных только и молча наблюдала, а надзиратели веселились на славу, позже к ним присоединились веселые возгласы гостей. — У тебя грязь вместо мозгов, слышишь? — Один из надзирателей схватил мальчика за волосы. Чонгук не знает почему, не знает в какой момент его ослепила вспышка этой ярости и откуда в нем взялась эта сила и смелость, но все произошло ровно в тот миг, когда из окровавленных губ мальчишки вместе с густой багровой слюной вырвалось тихое, едва разборчивое: "Помогите". Никто, ни один из лагерных не осмелился бы, кто-то и вовсе отвернул голову, только бы не видеть этой картины. Но Чонгук, которому нечего терять, некого терять, а собственная жизнь равноценна грязи под ногами, врывается в кольцо, встав между надзирателями и мальчишкой. Просто встал. Один. Против троих тех, кто ежедневно ломал в нем что-то вместе с какой-то костью. — Уйди, — Прорычал один из, - Или хочешь занять его место? — Не трогайте его, — Сказал Чонгук тише, но так, что воздух вокруг стал плотнее. — Глядите-ка, герой нашелся, — Хохотнул надзиратель. Стремительное мгновение. Оглушающий удар, сваливший Чонгука на землю. Пинок, удар, плевки и мерзкий хохот. Все по новой, как нескончаемое колесо мучений в аду. Единственное, о чем молил Чонгук — это о скорой кончине. Пусть, как собака в подворотне, забитая до смерти, земля пропитанная слезами и болью поглотит очередного безымянного и настанет вечная тьма. Тихая, безмятежная, вечная, но такая нужная и родная тьма. — Хватит! — Чей-то вскрик со стороны, — Хватит, я сказал! Жгучие удары, приходящиеся на тело, прекратились, хруст костей больше не слышится, только белый шум. Пустой звон и этот голос. Голос ангела? — Что вы творите? Вы не видите, вы его убьете! Кто-то, чьи шаги гораздо легче чьих-либо здесь, прошел внутрь кольца, толпа рассеялась и надзиратели тут же расступились, не без фырканья. — Боже мой... — Силуэт, который смог разглядеть Чонгук был размыт, без четких граней, — Он ведь человек, как вы так можете? — Глаза, такие чистые и ясные — это единственное, что смог разглядеть альфа перед тем, как исчезло все.

| 天狗 |

— Скорее, этот сукин сын поплатится за содеянное. Чонгук просыпается от острой боли, иглами пронизывающее все тело. Звук мотора машины, его закинули в грузовик как мешок риса. Он не в силах пошевелить и пальцем, его трясет и подбрасывает на каждой кочке и неровности. Его вывозят за пределы лагеря, а это значит только одно — сегодня его последняя ночь. Машина остановилась там, где не растёт ничего живое уже давно, за чертой, где начинается земля мертвых — овраг, яма, чей смрад тянется за километры, запах гнилой плоти и жужжание муж падальщиков. — Ну что, герой, твоя остановочка, — В кузов пикапа запрыгивает один из надзирателей и носком ботинка пинком вышвыривает тело Чонгука. — Фу, вы посмотрите. Какой же ты герой? С такой рожей только в монстры и годишься, — Хохочет один из той самой тройки. Чонгук не говорит ни слова, не пытается даже сопротивляться или шевелиться. Он знает, что это конец и просто смиренно ждет часа освобождения. А дальше — это один и тот же сценарий, где хлесткие удары, словно плети, но может они и были, Чонгук не разбирает. Тяжелые берцы пинают в живот, пинают по ребрам, вновь удары, а под ними кости трещат. Звездное небо, впервые за долгое время такое ясное, будто бы прощальный подарок, но и оно заливается кровью, что застилает черные глаза. Тело, в котором увядает жизнь, с каждым новым болезненным вдохом перестает чувствовать все. Каждый нерв в теле засыпает, обрываются вены и вот он... Желанный покой, он уже совсем близко. — Бывай, демон. Отправляйся к своим, прямиком в ад, — Этот смех звучит, как через толщу воды. Чонгука скинули в овраг, к разлагающимся телам, где ему и место. Звук мотора машины отдалился и затих. Настала тишина. Тьма. Он надеется, что так наступает смерть, он умирает. Думает, что умирает. Так ему хотелось всегда, так ему хочется сейчас. Самый правильный исход. Чонгук тонет в смраде, черные руки обнимают, прижимая к себе, такие ледяные. Холодно. В этой яме нет времени, нет дней, нет ни звуков, нет ничего. Здесь мир замер — это ядро прогнившего города, истинное обличие. Ни через миг, ни через два желанная участь не настигла Чонгука. Смерть не пришла. Она от него отвернулась. Даже она не решилась заглянуть в его уродливое, помеченное шрамом лицо, даже ей не нужна его пожеванная, блеклая душа. Чонгук застонал от боли. Его кости словно кричали, лицо пульсировало болью. Но внутри зажглась искра, разгорающаяся стремительнее с каждым новым вздохом этого мерзкого, пропитанного зловонием воздуха. Огонь этот черный, ядовитый, а топит его гнев. Злость. Он медленно попытался приподняться, упираясь руками об останки под собой, тела под ним засасывали его как болото, но Чонгук, одному ему известной силой, не поддался, продолжая выбираться, карабкаться вверх, к земле, осыпанной прахом мучений и страха, подобных ему. Смог. Он смог выползти, ведомый красным ликом одного из сильнейших пороков человеческих. Приподнявшись на колени, с макушки до пят умытый кровью, глаза свои черные Чонгук поднял к небу, устремив взгляд далеко. И где-то там, в чистом, ярко сияющем огнями - лежит город, который сломал его. Чонгук стиснул зубы, молча клянясь тьме, что обратит каждый уголок земли, на которой раскинулся безмятежный сити в огонь, а веселый смех, живущих там, очень скоро превратится в арии из воплей и истошных криков. Сама преисподняя содрогнётся от ужаса, в который Чонгук обратит этот мир.