Баобэй

Си И стирает белье в деревянном корыте. Руки покраснели, сморщились от ледяной воды, поясница затекла. Она осматривает корзину: осталось немного — а там повесить сушиться и взять еще у Нянь-цзе, чтобы на столе было козье молоко и, если повезет, немного мяса. Си И уже взрослая, потерпит и без излишеств, а А-Хэ быстро растет, ему нужнее. А-Хэ копошится рядом: перебирает травинки, заплетает в косички и рвет, складывает горкой камушки, ковыряет веткой под ногами. Сидит на земле, обняв колени, и смотрит за ней, за облаками, за птицами. Он тихий ребенок, недоверчивый. Си И приходится приучать его к рукам, как дикое животное. А-Хэ любит ходить за ней по пятам, подбирать все, чего касалась она, и рассматривать, будто в этом есть великий секрет. Может, ему не хватает игрушек? Си И, конечно, не мастерица, но что-нибудь сообразит. — Сейчас пойдем обедать, подожди немного, хорошо? — говорит она, не оборачиваясь, чтобы не спугнуть. Наблюдает краем глаза, как А-Хэ вздрагивает, вылезая из своих мыслей, и весь подбирается. Тщетно делает вид, что не заинтересован. Они оба делают вид, что разговаривают не с ним, пока он не будет готов ответить. Си И собирает белье, выплескивает грязную воду из корыта в траву и отряхивает руки. Спина, распрямившись, хрустит. Смотря ровно перед собой на дорогу, кожей чувствуя на спине чужой взгляд, она отсчитывает вдохи. На третьем слышит за собой семенящие шаги, тревожно замирающие и ускоряющиеся вместе с ее шагом. На седьмом он шепчет едва слышно: — Я не голоден, — как шелест листьев, как ветер или щебет птиц, даже детские возгласы вдалеке громче. Си И знает, что нельзя отвечать, и только улыбается, пока он не видит. А-Хэ — очень милый ребенок. Но он всегда врет. * Иногда он напевает себе под нос, играя. Си И со временем начинает узнавать некоторые мелодии, хотя никогда не слышала их ни от кого, кроме А-Хэ, и ловит себя на том, что подпевает. А-Хэ, замечая, поднимает на нее круглые глазами с таким открытым, удивленным выражением, что она не может сдержать смеха. А-Хэ долго смотрит на нее, заглядывает в лицо, как делает всегда, когда думает, что она не видит. Будто Си И — интересная букашка, ведущая себя странно. Вероятно, она не должна находить это настолько милым, но, в конце концов, какая мать не любит свое дитя? Даже то дитя, что не делит с ней крови и не признает в ней матери. Иногда А-Хэ что-то рисует на земле. Это немного похоже на иероглифы, но в них меньше черт, — детская имитация без понимания их смысла. Си И жаль, что она неграмотна и не может научить его писать как следует. И у нее нет денег, чтобы нанять учителя, и слишком много совести, чтобы просить Нянь-цзе о большем. Иногда, даже довольно часто, А-Хэ бормочет под нос. Си И знает, что ему одиноко и так он помогает себе, потому что боится играть с незнакомыми детьми. Она пыталась представить его сыновьям Нянь-цзе, но А-Хэ вел себя осторожно и молчаливо, как поначалу с самой Си И, и мальчишки, не наделенные ее терпеливостью, стали его сторониться. Ничего, когда-нибудь они поладят, она верит. Нужно просто немного больше времени. У ее ребенка будет лучшее детство. * На двор опускается ночь. Первые звезды прокалывают черное небесное полотно, и А-Хэ мелкими шажками крадется за ней. Зайдя в дом, он устраивается в углу, откуда видно всю комнату, поджимает под грудь колени и смотрит, как она готовится ко сну. Угольком проводит новую палочку на стене — считает дни с их встречи. Тридцать четыре. Си И оставляет ему жидкой каши на краю стола и укрывается одеялом, закрыв глаза. Ждет. Когда А-Хэ думает, что она заснула, он выползает из своего угла и быстро ест. Потом его шаги выходят куда-то из дома, а затем возвращаются к столу: ее самостоятельный малыш помыл за собой посуду. А-Хэ еще немного мнется, вслушиваясь в тишину, прежде чем забраться к ней в ноги, завернувшись в край циновки. Он немного шуршит, едва слышно вздыхая, складывает руки на ее голени и кладет голову поверх. Его прохладный вес прижимает, успокаивает. Си И держит дыхание ровным, даже если чувствует его взгляд на себе. По ночам его зрачки расширяются и не отделимы от радужки — одна сплошная бездна. А-Хэ — очень умный, не по годам взрослый мальчик, иногда, кажется, знающий то, что не должен, по крайней мере выглядящий так, будто знает что-то важное, чего не знает больше никто. Или видит что-то, чего нет. Си И приоткрывает глаза, глядя в темноту. Спина А-Хэ — хрупкий изгиб с острыми лопатками и выступающим позвоночником, обернутый тонкой рубашкой. Даже во сне А-Хэ как бы смотрит на нее из-под прикрытых век, будто стоит ему перестать — и она растворится. Си И не знает, кем были его родители, не знает, что было с ним, что сделало его таким. Осторожным. Пугливым. Диким. Почему он будто все время ждет чего-то ужасно плохого, что непременно случится? Почему дремлет так чутко, что вздрагивает, стоит ей осторожно коснуться его макушки? — Мама? — тихо-тихо зовет он спросонья, и Си И замирает. Она не знает, зовет ли он ее или настоящую мать, но ее сердце гулко бьется в груди, в тишине ночи. — Почему не спишь? — спрашивает Си И и гладит по волосам. — Я спал, — шепотом возражает он. Молчит недолго и вдруг добавляет: — Мне приснился сон. — Какой? — Си И ласково убирает пряди с его лица. Он задумчиво смотрит вбок, едва шевеля губами: вновь разговаривает сам с собой. — Не помню, — решает он. Но Си И видит, что помнит. Просто опять видел что-то, что не должен был. * А-Хэ поглядывает за другими детьми и повторяет, будто очень хочет быть маленьким, но не знает как. Будто для него это осознанное усилие, а не естественное поведение. Он шевелит губами и едва дергает коленкой, наблюдая из тени, как мальчишки гоняют по траве мяч. Си И видит в его неуклюжих жестах сыновей второй госпожи Лян: горделивого первого, задиристого второго, робкого третьего и проказника четвертого. За ними А-Хэ подглядывать удобнее всего: их павильон выходит в тот же двор, что и закуток, где сушат одежду, а Си И часто оставляет его присмотреть за ней, чтобы не украли. А-Хэ просматривает и на уличных бродяжек, но Си И твердой рукой отводит подальше, чтобы даже не приближался к ним. Уж лучше избалованные господа, чем маленькие бандиты. Итак, ее сын учится быть человеком. А она может только позволять этому случится. Может быть, когда-нибудь он сможет жить среди остальных, может быть, у него все будет хорошо. Еще А-Хэ не умеет играть. Си И одалживает у Нянь-цзе деревянную лошадку, из которой выросли ее мальчики, и дает А-Хэ. Тот глядит на игрушку так, будто не понимает, зачем она нужна. Вертит в руках, осматривает, поднимает на нее глаза. Си И смотрит в ответ, надеясь, что на ее лице не видно ожидания, надежды, что А-Хэ захочет поиграть сам, не потому, что так надо, не для нее. Но А-Хэ слишком проницателен для ее глупости. — Спасибо, — говорит он и улыбается краешком губ. Это неправильная улыбка, неживая, вынужденная. Принужденно детская, чуть шире, чем нужно. А-Хэ пытается. Он качает лошадку перед собой, будто она скачет, и цокает языком. Почти искренне, почти как ребенок. Только А-Хэ оглядывается на нее, будто спрашивая, все ли так делает, довольна ли она, и Си И знает, что все было зря. Но все равно хвалит, улыбаясь, — и, может быть, свою улыбку он позаимствовал у нее. * В один день, такой же, как любой другой, А-Хэ обнаруживает собственное отражение. И, более того, находит его нездорово занимательным. С тех пор, если Си И не отгоняет его от бочки с водой, он может стоять рядом с ней шичэнями, завороженно водя по глади пальцем, следя, как отражение наклоняет и поворачивает голову вместе с ним. — Что там? — спрашивает Си И небрежно, будто это ее не беспокоит, и подходит ближе, вытирая руки о подол. — Ло Бинхэ, — отвечает он, будто это совсем не его имя и не его отражение в бочке, и вздрагивает, когда Си И опускает ладонь ему на плечо. Она старается касаться его иногда просто так, когда поправляет одежду, гладит по голове. Чтобы с каждым разом его плечи сжимались меньше, не поднимались к ушам. Чтобы А-Хэ знал, что это бывает небольно. — А кто это? — уточняет Си И, не убирая руки, и считает. Раз, два, три, четыре… А-Хэ запоздало отзывается: — Ло Бинхэ — это я, — и будто сам до конца не верит. * Весенний ветер приносит запах цветущих слив. Двор второй госпожи Лян усыпан крапью лепестков, и воздух сладок, почти съедобен. — Баобэй, выходи из тени, — бодро подзывает Си И А-Хэ, но тот продолжает ковыряться в траве. Тогда она пытается снова: — Смотри, какое солнце, какие цветы! Всего раз в году — ну, красота же? А-Хэ наконец выныривает из своих мыслей, растерянно оглядывается и замирает снова, завидев двор, полный слив. Будто раньше ему и не приходило в голову, что простые зеленые деревья в нем — те же самые, что цветут розовыми облаками. Только глаза у него бегают, ловят лепестки, пока не останавливаются на Си И. — Уже весна?.. — спрашивает А-Хэ одними губами и смотрит так растерянно, что, без привычной хмурости, почти похож на настоящего ребенка. Си И мягко улыбается и кладет ему в ладонь лепесток, закрывает кулак. — Давно весна, сокровище, — говорит она, и А-Хэ кивает, не отрывая взгляда от своего кулачка. И губы его беззвучно, озадаченно шепчут снова и снова: «весна». * Си И осматривает свежую заплатку с иголкой в зубах, когда слышит глухой стук о землю. Не стой она под окном, то, может, и не услышала бы его вовсе — но звук был со двора, где остался А-Хэ. Си И втыкает иглу, куда попадется, кидает одежду на стол с той же небрежностью и бросается на улицу. Ее малыш прячется в своей излюбленной сени, присев на корточки. Си И подносится к нему ворохом юбок и, не помня себя, разворачивает то одним боком, то другим, крутит голову, положив руки на щеки, и облегченно выдыхает лишь тогда, когда убеждается, что он в порядке. — Птичка, эм… — бормочет А-Хэ, смяв между губ что-то невнятное, и Си И только замечает, что на земле распласталась обыкновенная птица, привлекшая внимание ее сына. — Ласточка. — Ласточка, — повторяет за ним Си И и наклоняется, чтобы рассмотреть поближе. Несчастное создание не дергается, когда она переворачивает ее палкой, и стеклянные глаза смотрят в пустоту. Си И выдыхает: — Ох, бедняжка. Давай проводим ее в дальний путь? Но А-Хэ качает головой и сглатывает. Он неосознанно перебирает пальцами, как когда много думает, и Си И очень не хочется расстраивать. — Баобэй, мы не можем ее приготовить. Она, наверное, болела, потому и умерла, а мы не хотим заразиться. Я куплю немного мяса на ужин, если хочешь. — Ласточек нельзя есть: они приносят в клюве весну, — тут же возражает А-Хэ нехарактерно твердо, и Си И вспоминает, что, кажется, и впрямь говорила ему что-то такое, как глупая женщина, даже если знала, что он не поверит. И все же он ребенок. А-Хэ стягивает с себя рубашку и со всей осторожностью заворачивает в нее ласточку. Без одежды его худоба только виднее, болезненнее, и у Си И тяжело за него на душе, за то, что она не может дать ему большего. Задумавшись, А-Хэ добавляет: — И мяса не надо. Руки я потом помою, — и разворачивается. — Куда ты? — зовет Си И, только чтобы он и не обернулся. — Я поговорю с ней, — и, будто это требует уточнения: — С ласточкой. Си И смотрит в его костистую спину, как А-Хэ что-то шепчет в кулек и прижимает его к груди. Как медленно, будто боясь разбудить ласточку от вечного сна, удаляется ее сын, а она может думать только о том, что на ужин все же нужно как-нибудь раздобыть ему мяса. * Тем же вечером Си И подшивает чистое белье госпожи Лян, и А-Хэ, как нередко бывает, не то думает, не то дремлет у ее ног, прильнув к коленям. — Мама, — вдруг зовет он, и Си И даже не сразу понимает, что он ей. — Мм? — отзывается она аккуратно, боясь спугнуть. Но А-Хэ не боится, только повторяет: — Мама, — он решил. Си И не знает, чем это заслужила, но теперь не готова с этим расстаться. — Да, сынок? — спрашивает она, не зная, спрашивает о том ли, что он хочет сказать, или о том, может ли она его так называть. А-Хэ прячет лицо в складках ее юбки и вновь бормочет «мама», и Си И отзывается снова и снова, пока ее сокровище не становится все тише и реже, засыпая. * Си И медленно опускает корзину с бельем на землю и с хрустом потягивается. Спина ноет после долгого дня стирки, и руки в морщинах и цыпках от холодной воды, когда она замечает под сливами маленькую фигурку А-Хэ. Он сгорбился над чем-то, поджав под себя ноги, и, прежде чем она успевает подумать на очередную птицу, замечает в его руке игрушку, лошадку Нянь-цзе. Он не играет — опять рассматривает, вертит, щупает, будто что-то от нее хочет и сам не знает что. — А-Хэ, — зовет Си И, и тот, вздрогнув, прячет игрушку и вскидывает голову, будто занимался чем-то, чем не должен был. Будто это ненормально для ребенка — играть. — Пойдем кушать, — предлагает Си И. На кухне сегодня расщедрились на вторую порцию для ее малыша. * Дождь начинается внезапно и резко, обрушиваясь ведрами на сухое белье. Си И хватает его комком с веревок, пока не поздно, и тянет А-Хэ за руку в дом. Но А-Хэ неподвижен. Он стоит, запрокинув голову навстречу ливню, и ни высовывает языка, ни хмурится. Его руки холоднее вод реки Ло. — Простудишься, баобэй! — восклицает Си И, накидывая на него что-то из теплых платьев госпожи, и А-Хэ вдруг смотрит на нее так, как не смотрят дети. Как смотрят обреченные на обреченных. — Мама, — медленно выговаривает он, будто язык не совсем слушается, и пытается стянуть с головы платье. — Мама простудится. — Так пойдем же в дом, — поторапливает она, и на этот раз А-Хэ поддается. * А-Хэ оказывается прав. Си И сражает лихорадка на следующее утро, и А-Хэ не отходит от ее постели, поит и меняет мокрые тряпки на ее лбу. Она держит его холодные пальцы в своих теплых ладонях, зная, что тот не уйдет, даже если она попросит, даже если заболеет сам. Усталый, взрослый взгляд неустанно следит за ней, как бы много или мало она ни спала. Си И чувствует, что не выкарабкается, и ее сын в этот момент будет рядом с ней. Она не хочет этого для своего мальчика. — Принеси мне каши, — просит Си И одними губами, и А-Хэ замирает. На мгновение ей кажется, что она видит на его лице откровенный страх. — Я не успею, — говорит он уверенно, как непреложный факт. Может быть. Может быть, ее прекрасный сын снова прав. Си И надеется, что он прав. Она не готова умереть на его глазах. Она снимает с шеи алую нить и вкладывает фигурку Гуаньинь в его руку. Пусть хотя бы она будет с ее малышом, защит его, когда Си И не сможет. — Сокровище, прошу. А-Хэ слушается.