Знай, что твоя печаль — моя печаль

      Сквозь белые жалюзи пробивался яркий утренний свет, оставляя на стенах желтые полосы. За окном трещали, проснувшись, птицы и насекомые.       Начинался новый день.       Чайник звонко визжал, напоминая о себе рассеянному хозяину. Изуку, предусмотрительно надев большие теплые тапки, вышел из ванны.       Кружка с фотографией собственного класса, которую ученики подарили ему на День учителя, быстро наполнилась ароматным чаем. Кружка со Всемогущим, между прочим, лимитированная, наполнилась кофе.       И в дверь постучали.       Как всегда вовремя.       Улыбнувшись себе же, Изуку поспешил в коридор. Мокрые капли, стекающие по торсу, оставляли за собой холодный след, и парень обязательно поежился бы, если бы не тепло, растекающееся внутри ласковой негой. Дверь отворотилась, и с лестничной клетки повеял прохладный воздух.       — Сколько раз я говорил тебе одеваться, Изуку? Заболеешь, и кто тебя лечить будет? — попытался съязвить утренний гость, проходя в квартиру.       — Мы оба знаем, что это будешь ты, Каччан, — улыбнулся тот. — Разувайся и мой руки, твой кофе уже готов.       — Как предусмотрительно, — Каччан улыбнулся тоже.       В последнее время Каччан улыбался просто… удивительно много. Он улыбался, иногда язвил, но всегда так беззлобно, что Изуку, отворачивая в неверии взгляд, щипал себя за плечи.       Каччан не комментировал это.       И это было хорошо.       Каччан, казалось, знал об Изуку всё на свете, даже то, что Изуку не знал о себе сам. Он вел его, не обязываясь ничем и ничего взамен не требуя. Он был рядом, когда не было никого. Он был и тогда, когда Изуку думал, что его нет.       И когда Изуку думал, что сам же…       исчезает.       Прямо как Символ Мира когда-то давно. Прямо как угольки излюбленной причуды.       Всё, что было в руках Изуку, рассыпалось в одно мгновение, и остался один только…       Его Каччан.       И вина, его бесконечная великая вина, грузом осевшая на таких одновременно сильных и хрупких плечах.       А, ну и завсегдатая вежливая улыбка, прилипшая к веснушчатому лицу. Не покидавшая даже тогда, когда хотелось всё закончить.       Только вот с Кацуки она, эта уродливая маска, удивительным образом трескалась словно лед и рассыпалась прахом. Изуку ненавидел это, ненавидел себя, а Кацуки…       Кацуки гладил его по вьющимся кудрям, давно утерявшим свой яркий цвет, и молчал.       Кацуки приходил всегда.       А Изуку и не знал, почему звонит ему каждый раз в очередном приступе панической атаки. Не знал, почему, задыхаясь в трубку, так отчаянно просит то прощения, то помощи, то оставить его в покое.       Не знал, почему прощался с ним каждый раз.       И почему Кацуки в тот же миг оказывался рядом — тоже не знал.       Но время шло, а вместе с ним и Изуку. Он ведь, идиот, всё время к чему-то стремится: не важно, вниз или вверх. Да и вообще, всё в этом мире относительно, знаете ли.       В конце концов, ничто никогда не уходит полностью, однако…       Однако они взрослеют. Оно ведь, это взросление, такое: когда перестаешь задавать вопросы и просто смиряешься с действительностью.       Вот и Изуку смирился.       А может, просто привык.       Привык к тому, что Каччан приходит в его квартиру каждое утро. Привык к тому, что в его кофе должно быть ни больше ни меньше две ложки сахара. Привык к тому, что перед сном комнату нужно обязательно проветривать.       А еще, глупый ты Изуку, выходить из комнаты, когда проветриваешь ее!       К одному он не привык только…       К улыбке.       Этой глупой, нежной, сверкающей, заставляющей что-то в груди разгораться ярким пламенем…!       Улыбке…       …Масло кипело в сковороде, брызгалось, кряхтело.       в общем, откровенно сопротивлялась.       — Как погода сегодня? — склоняет Изуку голову в бок. Сколько… сколько времени он уже пялится на эту широкую спину?       — Жара сегодня. В классе, скорее всего, будет душно.       Изуку едва ли может расслышать его, но он всё-таки вздыхает, пару раз отбивает пальцами по столу и хватает из салфетницы белую узорчатую салфетку.       — Понятно… — салфетка мнется в его руке, — а может, тебе помочь?       — Мне? — усмехается Каччан, поворачиваясь лицом к Изуку. — Ну уж нет! К тому же, если ты притронешься к плите, нам придется вызывать пожарников!       — Эй! Я не настолько плох в готовке! — смеется тот в ответ.       — Да, Изуку, да-а, — кивок, — ты чертовски плох в готовке. Просто признайся в этом.       Тот усмехается и откладывает салфетку обратно на стол. Каччан, выгнув бровь, как-то подозрительно на нее поглядывает, мол, «вот зачем она тебе была нужна?», но, как и всегда, почему-то не комментирует.       — Тогда устроим спарринг?       — Спарринг? В готовке? С тобой? — смеется тот. — Я не сомневаюсь, что ты победишь в спарринге по поеданию кацудона, но…       — Ах… так ты боишься!       — Я…! Да ты…! Ну ты щас у меня отхватишь…!       И Изуку… Изуку честно… отбивался…       Как мог.       Не говорить же, что от прикосновений Каччана он поистине…       Плавится. Как свеча.       Впрочем, если Изуку был свечой, которую нужно было просто зажечь, чтобы она светила, то Каччан…       Каччан был пламенем.       Изуку извивался, кричал, выл, визжал, крутился по полу так, что тапки разлетелись кто куда, а Кацуки, скалясь и смеясь, всё продолжал забираться под его ребра длинными пальцами.       Решил до смерти защекотать, гад!       — Черт, горит! — опомнился он наконец, тут же переставая мучить несчастного. — Вот видишь, что ты натворил?!       — Я-а-ха-ха-ха…?! Это… это была твоя работа!       В конце концов, через пару минут Изуку уже сидел за столом как маленький ребенок за стульчиком для кормления.       — Ну-с, Мидория-сенсей, сегодня у нас на завтрак угольки! Приятного аппетита! — перед его носом опустилась тарелка с немного подгоревшей яичницей.       Что-то в груди отозвалось тягучей тревогой на слово «угольки», и Изуку…       Изуку поднял взгляд.       И понял.       Понял, что пропал.       В этих задорно улыбающихся янтарных глазах…       Пропал.       В одно мгновение мир лишился смысла и обрел его вновь.       В одно мгновение Вселенная…       Схлопнулась.       — А… — слегка замялся он, не зная, что вообще хотел сказать, — а переезжай ко мне, Каччан.       И выпалил. Совсем не думая — выпалил.       На секунду тот замер. Всего на секунду, а потом…       Потом снова улыбнулся:       — Как же долго я ждал этого, чертов ты Изуку, — Каччан закрыл глаза, а после, перейдя на шепот, закончил: — мои вещи давно собраны.