На пределе

Пыльный луч зимнего солнца пробивался сквозь занавески кабинета истории, подсвечивая меловую пыль, витающую в воздухе. На стене висел потрёпанный портрет Ленина, а рядом — карта СССР с аккуратно подрисованными границами. Женя уже почти не чувствовал голода — лишь глухую, нудящую пустоту где-то внутри. Тело, измождённое и лёгкое, будто состояло из одной ваты и дрожи. Каждое движение давалось с трудом: перевернуть голову, двинуть рукой — всё требовало невероятных усилий. Голова была тяжёлой и пустой одновременно, мысли вязли, как в густом тумане, распадаясь, не успев сложиться в слова.  Желудок больше не болел — лишь изредка посылал глухие спазмы, напоминающие о том, что внутри ничего нет. Даже запахи, если они вдруг появлялись, не вызывали слюны — только лёгкую тошноту и слабый, почти забытый рефлекс где-то в глубине сознания. Кожа стала сухой, бледной, глаза запали и потускнели, губы потрескались, а язык казался чужеродным комком. Иногда в ушах звенело, а перед глазами плыли тёмные пятна, особенно если попытаться подняться. Но подниматься уже не хотелось. Даже дышать было тяжело. Сознание то сужалось до одной точки, то расплывалось, цепляясь за случайные образы в мыслях: кусок хлеба, пар от горячей похлёбки, звук ложки о тарелку… Но всё это это было всего лишь выдумкой, гораздо реальнее была слабость, пронизывающая каждую клетку, и странное, почти мистическое ощущение, будто тело медленно растворяется в воздухе. Единственным желанием было лежать, не шевелясь, сохраняя последние крохи тепла и сил. Женя сидел на последней парте, сжавшись в комок. Его чёрные волосы слипались на лбу от холодного пота, а в глазах стояла мутная пелена. Алексей Степанович, учитель с вечно потрёпанным пиджаком и коричневыми заплатками на локтях, монотонно бубнил что-то про индустриализацию, тыча указкой в таблицу с цифрами. Стол казался слишком твёрдым, а собственное тело — чужим, непослушным. Голова тяжело лежит на руке, локоть соскальзывает с учебника. В ушах шумит, и голос учителя доносится будто сквозь толстый слой ваты: слова теряют смысл, превращаясь в монотонный гул. — «Пятилетку – в четыре года!»... Днепрогэс... Стахановское движение... Брюнет попытался сосредоточиться на тетради, но строчки прыгали перед глазами, а рука дрожала, когда он выводил даты. Глаза сами закрываются, но даже когда он их зажмуривает, перед ними пляшут серые пятна. Конспект превратился в неразборчивые каракули — рука больше не слушается, буквы пляшут и наезжают друг на друга. Кто-то легонько толкает его в плечо:  — Женя, — тихий голос справа заставил его вздрогнуть. Наташа, соседка по парте, смотрела на него с беспокойством. Её аккуратно заплетённая рыжая коса лежала на плече, — ты в порядке? Он пытается улыбнуться но даже это даётся с трудом. Брюнет кивнул, но тут же пожалел. Казалось, будто земля уходит из-под ног. Всё вокруг вращалось, как на карусели, и даже с закрытыми глазами не было ощущения устойчивости. Каждый поворот головы усиливал дурноту, в висках пульсировало, а в глазах темнело. Пришлось схватиться за край парты, чтобы не упасть, но чувство потери равновесия не проходило. — Алексей Степанович! — девушка подняла руку, её голос прозвучал громко, и это резало сознание, как нож, отдавалось в висках пульсирующей болью, а из-за шума в ушах казалось то гулкой, то резкой. Хотелось закрыть их, но любое движение вызывало бы тошноту. — Что такое, Смирнова? — Учитель обернулся, нахмурив седые брови. — Жене плохо. Можно его в медпункт проводить? Учитель истории смерил Женю оценивающим взглядом. В классе повисла тишина, нарушаемая только скрипом парт и неразборчивым шёпотом. — Идите. Наташа быстро встала, взяла Женю под руку и повела к выходу. Чужие пальцы кажутся горячими, почти обжигающими на фоне его собственной ледяной кожи. Хватка слишком сильная: костяшки больно сжимались, но даже эта боль ощущается где-то далеко. Ноги не слушаются: сделав первые шаги, он шатается, как пьяный, спотыкаясь обо что-то. "Слишком быстро…" — мелькает в голове. Пол под ногами зыбкий, будто палуба корабля, а каждый звук: шаги, тихие голоса, скрип двери — бьёт по вискам, раскалываясь на острые осколки. Рука девушки, которая ведёт его, становится единственной точкой опоры. В горле пересыхает, язык липнет к нёбу, но сказать что-то, попросить остановиться нет сил. В коридоре было прохладнее, но это не помогало: тошнота подкатывала к горлу волнами.  — Что с тобой случилось? — спросила Наташа, когда они свернули за угол.  Женя попытался ответить что-то бодрое, но вместо этого его тело предательски дрогнуло. Он едва успел добежать в туалет и наклониться над раковиной в нем, прежде чем его стошнило. Наклонившись, он захрипел, закашлялся, чувствуя, как судорожные спазмы выворачивают его наизнанку, но выходила лишь горькая слизь — желчь. Желудок давно пуст, ему нечего отдавать. Глаза заливает водой, в носу горит, а в груди рвётся что-то горячее и жалкое. Наташа не сказала ни слова, не не морщилась и дажене отстранилась, Просто подошла, аккуратно собрала чужие мокрые от пота волосы и придержала их у затылка, чтобы не запачкались. От этого Жене вдруг стало стыдно. Он хотел извиниться, но не мог — только давился пустым рвотным позывом, дрожа. Девушка терпеливо ждала, не торопила, и в этой молчаливой поддержке было что-то невыносимо нежное. — Идём дальше? — тихо спосила Наташа, и её голос звучит странно чётко в туманном сознания.  Женя кивает, из последних сил выпрямляясь, и тут замечает, что её рука теперь осторожно лежит у него на спине. Брюнет хотел возразить, но сил не было, а в голове пронеслось: "Почему она, а не Марк?" От этих мыслей по спине пробежал табун мурашек. Пора уже прекращать думать о чем-то настолько бессмысленном и ужасном. Дверь в медпункт скрипнула, пропуская их внутрь. Женя шагнул через порог, и сразу накатила волна тепла — тут душно, пахнет йодом, спиртом и чем-то ещё. Запахи врезаются в сознание, обжигают куда сильнее, чем должны. Голова кружится уже не от голода, а от этой внезапной смены пространства, будто его выдернули из серого тумана и швырнули сюда, под яркий свет лампы.  На стене висела таблица с нормами ГТО, а на подоконнике в горшке чахло зеленел какой-то неприхотливый цветок. Медсестра поднимает на него усталые, но внимательные глаза. — Опять подрался? — Нет, — Наташа усадила Женю на кушетку с потрёпанным покрытием из винилискожи. — Ему плохо. Голова кружится, бледный. Медсестра вздохнула и достала тонометр. Манжета сжимала руку — и это единственное, что юноша чётко сейчас чувствует. — Ел сегодня? — спросила женщина, прикладывая ладонь ко лбу брюнета. Женя напрягся. — Я... не голоден был, — собственный голос кажется чужим, хриплым, как у мертвеца. Медсестра сначала внимательно посмотрела на него, а потом на Наташу: — Можешь подождать в коридоре?  Девушка кивнула и вышла, но не закрыла дверь до конца. — Давление низкое. Сейчас тебе что-нибудь дадим, — женщина протягивает стакан сладкого чая, а Женя вдруг понимает, что боится взять его. Но медсестра берёт руки юноши в свои и помогает поднести стакан к губам. — Пей. Медленно.  Первый глоток обжигал. Сладкий чай прилипал к пересохшему рту, растекался по трещинам на губах и будто впитывался прямо в кровь. Страх пришёл сразу же. Калории. Они текли по его горлу, впитывались, наполняли — и это казалось предательством. Словно он проглотил яд. Женя замер, стиснул стакан так, что пальцы побелели, не решаясь сделать второй глоток. "Ты испортишь всё. Один глоток — и ты снова там, в этом болоте, в этом вечном страхе перед цифрами на весах", — звучал где-то в глубине сознания знакомый до боли голос. Желудок сжался, заурчал, требуя ещё, но разум кричал, что то ловушка. Брюнет вдыхал пар, чувствуя, как дрожит собственное тело, но руки медсестры были тёплыми на его пальцах.  — Это просто чай, — сказала она, будто читая мысли, — Он не сделает тебя хуже. Ты не первый такой у меня. Несколько лет назад одну на скорой увозили. Женя потупил взгляд. Его чёрные волосы упали на лицо, скрывая дрожь в уголках губ. — Я... — и вот тогда, впервые за долгие дни, брюнет чувствует, что ещё не умер. Потому что мёртвые не плачут. А по его лицу сейчас текут слёзы. — Не оправдывайся, — она положила ему на колени два квадратика шоколада из своего запаса. — Ешь. И завтра, как проснешься, зайди ко мне. Если не о себе — о других подумай. Кто-то знает? — в ответ Женя лишь отрицательно покачал головой, — Не иди на урок, отдохни. Юноша приоткрыл дверь медпункта, когда любые намеки на недавние слезы пропали, и в коридор хлынул резкий свет, заставивший его прищуриться. Воздух здесь был другим — не таким спёртым, как в кабинете, не пахло лекарствами и антисептиком. Коридор казался почти пустым: только далёкий гул голосов из классов, мерный ход часов над дверью и Наташа, стоящая недалеко и разглядывающая какой-то плакат о вреде курения. Солнце падало на её склонённую фигуру золотистыми бликами, очерчивая контур растрёпанных рыжих волос, выбившихся из косички. Она не заметила его сразу и скрип половиц под чужими ногами заставил её вздрогнуть. В глазах девушки было не просто облегчение, а что-то более глубокое, что-то, от чего у него внутри неловко ёкнуло, как будто она действительно боялась, что за этой дверью он... Нет, он не хотел достраивать эту мысль.  — Тебе лучше? — голос девушки прозвучал тише, чем обычно, почти шёпотом, словно она боялась нарушить хрупкое равновесие. Женя кивнул, и это не было ложью. Да, голова больше не кружилась так, будто его раскрутили на карусели. Да, в конечностях появилась слабая, но ощутимая сила — достаточно, чтобы стоять без необходимости хвататься за стену. И да, этот противный металлический привкус во рту наконец-то исчез, уступив место сладковатому послевкусию чая. Но что важнее — мир вокруг снова приобрёл чёткость. Тени под ногами, пылинки в воздухе, даже складки на её рубашке — всё это он видел ясно, без той мутной пелены, что застилала глаза ещё несколько минут назад. — Медсестра сказала, что все хорошо. — Тогда пойдём в класс? Брюнет кивнул снова, и они медленно тронулись в путь. Она не предлагала помощь, не брала под руку, но шла так близко, что её плечо иногда касалось его, лёгкое, тёплое. Было одновременно неловко — ведь она видела его в самом жалком состоянии, когда он едва не рухнул на пол, когда его тело предательски дрожало, а губы не могли выдавить ни слова, благодарно – потому что она не отвернулась, не сделала вид, что не замечает, как это сделали бы многие, и чуть-чуть страшно — где-то в глубине души он понимал: если бы не её твёрдая рука на спине, если бы не её спокойные глаза, он бы до сих пор сидел в углу класса, стиснув зубы, притворяясь, что всё в порядке, пока сознание не отключалось бы окончательно. Но сейчас он шёл, дышал полной грудью, чувствуя, как прохладный воздух наполняет лёгкие, слышал смех из открытой двери какого-то кабинета, скрип мела по доске где-то вдалеке, ощущал под ногами твёрдый пол, а не зыбкую пустоту.  Когда они проходили мимо окна, луч солнца упал прямо на них, ослепительно яркий. Женя автоматически прикрыл глаза, и в этот момент пальцы Наташи слегка коснулись его локтя — осторожно, вопросом.  — Ты точно можешь идти?  — Да. Спасибо, — когда в ответ он получил улыбку девушки, а солнце поймало золотые искорки в её глазах, он вдруг понял: возможно, всё ещё будет хорошо. Они дошли до поворота, где коридор расходился: направо — их класс, налево — выход на улицу. Наташа замедлила шаг, словно давая ему выбор. Женя посмотрел в сторону выхода. Так хотелось просто уйти. Уйти и не возвращаться. Но он повернул направо.  Дверь в класс была приоткрыта. Из-за неё доносились голоса учителя и редкие ответы одноклассников — видимо, шёл опрос. Юноша замер на пороге, внезапно осознав, что сейчас все обернутся и уставятся. Наташа, словно почувствовав его колебание, шагнула вперёд первой.  Последние звуки звонка растворились в гуле ожившего класса, когда они переступили порог. Брюнет медленно брел к своей парте, его черные падали на лоб, скрывая бледность лица. Он чувствовал, как слабость постепенно отступает, оставляя после себя странное ощущение — будто его тело стало легче, почти невесомым, но при этом каждая мышца отзывалась тупой болью. Рука автоматически потянулась к рюкзаку, и он заметил, как пальцы слегка дрожат. Наташа стояла рядом, уже убравшая учебник и тетрадь в портфель, ее рыжие волосы вспыхивали медными отблесками в слабых солнечных лучах. Она молча наблюдала за ним, и в ее глазах читалось что-то между тревогой и облегчением. Класс ожил: стулья скрипели, учебники с шумом захлопывались, кто-то громко смеялся, перебрасываясь бумажками через ряды парт. Этот привычный хаос почему-то действовал на Женю успокаивающе, напоминая, что жизнь идет своим чередом. Они уже собрались выйти, когда из шумной толпы внезапно вынырнула знакомая фигура. Марк. Он подошёл, слегка запыхавшись, и его необычные глаза сейчас были широко раскрыты и полны неподдельного беспокойства. — Жень! — его голос прозвучал резко, перекрывая шум класса. Юноша почувствовал, как Наташа напряглась рядом. Они с Марком обменялись быстрыми взглядами — между ними промелькнуло какое-то безмолвное понимание. — С тобой все хорошо? — спросил он, и в его голосе Женя уловил не привычную ехидцу, а что-то похожее на искреннюю тревогу. Воздух между ними на мгновение застыл. Брюнет почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Всего неделю назад он бы огрызнулся, бросил бы колкость и развернулся, демонстративно хлопнув дверью. Но теперь все было иначе. Он сделал глубокий вдох, ощущая, как легкие наполняются воздухом, чистым, свежим, совсем не таким, как в медпункте. — Да, — он махнул рукой, стараясь, чтобы голос звучал максимально небрежно, — просто голова кружилась немного. Марк прищурился, его брови поползли вверх. Он явно не верил. — Серьёзно? — блондин кивнул в сторону Наташи, — А то что она тебя тащила, и ты как труп выглядел — это просто так, для драмы было? Девушка фыркнула, скрестив руки на груди. Солнечный луч, упавший на ее лицо, высветил россыпь веснушек на носу, которые Женя почему-то никогда раньше не замечал их. Женя почувствовал, как тепло разливается по щекам. Он не хотел лгать, но мысль о том, чтобы признаться в том, что произошло на самом деле, была невыносимой. — Ну, знаешь, — он ухмыльнулся, — может, ей просто нравится со мной гулять так. Наташа резко повернулась к нему, ее глаза сверкнули. — Ой, да иди ты! — она шлепнула его по плечу, но в ее голосе не было злости — только притворное раздражение, за которым скрывалось облегчение. Марк засмеялся - не своим обычным издевательским смехом, а каким-то более мягким, почти дружеским. — Ладно, ладно, — он сделал шаг назад, — если что, я рядом. Женя кивнул, не зная, что ответить. В горле стоял ком, который он не мог проглотить. Когда Шевченко растворился в шумной толпе одноклассников, Наташа тихо вздохнула и потянула Женю за рукав. — Пойдем вместе? Они вышли в коридор, где кипела обычная жизнь. Самые младшие бегали, кто-то о чем-то кричал, несколько старших что-то оживленно обсуждали у окна. Поляков шел, чувствуя, как что-то внутри него — какая-то давняя, застарелая боль — потихоньку отпускает.