Маленькая принцесса

Этери, закончив работу далеко за полночь, прошла по пустынным коридорам. Завернула к крылу, где располагались покои принцессы. Остановилась у двери. Слушала тишину. Представляла Евгению спящей, или бодрствующей, терзаемой своими юношескими страстями. Боль в сердце не утихала. Она знала, что впереди у принцессы разочарование. И знала, что ей, Этери, придется стать тем берегом, о который разобьется эта волна. И никто, никогда не узнает, что этот берег тоже кровоточит. Над королевством царила поздняя осень. Воздух пах морозом. А во дворце, за толстыми стенами, продолжалась невидимая битва – между мечтой и реальностью, между одиночеством и скрытой любовью, между юношеской страстью и зрелым, жертвенным чувством. И в центре всего этого стояли три женщины: одна, спящая и мечтающая; другая, наблюдающая и обжигающаяся; и третья, любящая и страдающая в молчании, скрывая свои изумрудные глаза от мира. – Холод усиливался, принося с собой запах первого снега, еще невидимого, но уже ощутимого в воздухе. Дни визита Дмитрия Чигирёва и его свиты подходили к концу. Торговые договоры были практически согласованы, и разговоры о скором отъезде северной делегации стали звучать все чаще в стенах дворца. Для Евгении эти разговоры были как уколы льдин, напоминающие о неизбежном. Ее попытки сблизиться с Дмитрием, найти подтверждение своим снам в его реальном воплощении, становились отчаяннее, хотя и оставались скрытыми под маской принцессы. Она задавала вопросы о Севере, о его доме, надеясь, что он поделится чем-то личным, чем-то, что вышло бы за рамки сухих фактов. Но Дмитрий отвечал кратко, вежливо, возвращая разговор к делам гильдии или к нейтральным темам. И Яна. Присутствие Яны стало для Евгении постоянным, жгучим напоминанием о том, что мир Дмитрия не ограничивается ею, Евгенией, и ее мечтами. Она видела, как Яна легко подходит к нему, как обменивается с ним тихими словами, как он принимает из ее рук нужные бумаги или чашку чая. Это была близость, лишенная всякой напыщенности, естественная, как дыхание. Близость, которая говорила о долгих годах, проведенных вместе, о разделенных трудностях и радостях, о глубоком, невысказанном понимании. От первого лица, Евгения: "Кажется, я начинаю понимать. Или, скорее, чувствовать. Тупой, ноющий холод, который не имеет отношения к Северу. Это... разочарование? Он смотрит на меня с вежливой внимательностью. Как смотрит на любую принцессу или важную даму. С уважением. Но нет искры. Нет того *узнавания*, которое я видела в своих снах, которого так ждала. Когда я говорю о своих... мыслях, о том, что кажется мне важным, он слушает. Кивает. И переводит разговор на урожай или цены на шерсть. Это... это не Принц из Ледяной Страны. Это просто... очень вежливый и очень занятой торговец. А Яна... Она всегда рядом. Ее изумрудные глаза. Они не холодные, как я думала сначала. Они живые. Умные. Они смотрят на него с таким... спокойным теплом. Не пламенным, нет. Но прочным. Как очаг, который всегда ждет его после долгого пути. Он не смотрит на нее, как на Принцессу. Он смотрит на нее, как на... как на *свою*. На человека, который является частью его мира. И этот мир... в этом мире нет меня. Мой сон был только моим сном. Это больно. Очень больно. Как будто у меня вырвали часть души. Ту часть, которая умела летать на крыльях надежды. Теперь я просто... падаю. И чувствую холод. Настоящий холод реальности." В то время, когда Евгения переживала крушение своих иллюзий, в придворной жизни появилась новая фигура. Прибыл Марк Григорьевич, Министр юстиции и внутренних дел, человек основательный, с приятной внешностью, безупречными манерами и явно проявляющий интерес к Министру Этери. Он был недавно назначен на этот пост после отставки предыдущего министра и быстро освоился при дворе. От третьего лица, Этери: Этери не сразу обратила внимание на нового министра. Ее мысли были заняты Дмитрием Чигирёвым, его договорами, его загадочной помощницей Яной и, главное, тревожным состоянием принцессы Евгении. Но Марк Григорьевич был настойчив, хотя и в рамках приличий. Он искал ее общества на приемах, обращался за советами по государственным делам, что было вполне уместно, но его тон, его взгляд, его стремление задержаться после обсуждения рабочих вопросов – все говорило о большем. Он восхищался ее умом, ее силой, ее преданностью королевству. Говорил об этом открыто, без излишней лести, что делало его слова убедительнее. Этери принимала его вежливо, как того требовал этикет. Она обсуждала с ним дела, делилась профессиональным опытом. Но ее сердце оставалось закрытым для него. Ухаживания Марка Григорьевича казались ей... неуместными. Раздражающими. В ее жизни не было места для этого. Ее жизнь была посвящена служению, долгу. И... Евгении. Каждое слово восхищения от Марка Григорьевича, каждый его взгляд, предназначенный ей, Этери, лишь сильнее подчеркивал пропасть между тем, что он видел, и тем, что было на самом