Ненавижу

Едва наручники оказались сняты, Ги Хун нападает. Яростно и отчаянно, не думая ни о правильности постановки удара, ни о том, что их силы неравны, желая лишь причинить боль человеку в сером. Ведущему. Тому, кто все это время обманывал, притворяясь другом, кто легко втерся в доверие и так же легко предал, насмехаясь над попытками добраться до него. Ведущий уклоняется, но недостаточно быстро — Ги Хун чувствует боль в костяшках правой руки от пришедшегося вскользь удара по скуле, и тут же замахивается снова. Адреналин кипит в венах, выжигая остатки здравого смысла. Его могут убить прямо сейчас, но это не важно, если удастся забрать в могилу этого человека. Ведущего. «Ин Хо», — представился мужчина в самом начале, сняв маску, пока ошеломленный Ги Хун вглядывался в знакомое лицо игрока ноль-ноль-один. Ги Хун не собирался так называть его даже в мыслях. Имя… имя делало его слишком настоящим. Человечным. Кем-то, кто жил, дышал, чувствовал; кем-то, кто имел семью и друзей, кто мог гладить дома кошку или играть с псом. Он не заслуживал этого. Ги Хун бьет снова, Ведущий парирует удары, ставит блоки — легко, умеючи, — но отчего-то не пытается нападать в ответ. У Ведущего лицо Ён Иля. Его глаза. Родинка на мочке левого уха. Мягкая улыбка. Легкая асимметрия верхней губы. Но это не он. Другой. Предатель. Тот, кто из года в год устраивал эти Игры. Тот, кто убил Чон Бэ. Ги Хун нападает. Он давно не дрался по-настоящему, но, выросший в неблагополучном районе, с детства это умел. Бей — иначе будут бить тебя. Не бойся причинить боль, иначе будет больно тебе. И Ги Хун бьет. Целит кулаком в живот, а когда Ведущий уклоняется от удара и уходит вбок, стремясь оказаться за его спиной, бьет локтем, надеясь попасть в грудь. Не выходит. Ги Хун вновь бросается на мужчину, сокращая разрыв между ними, но, столкнувшись с умелым блоком, чуть отступает, чтобы попытаться достать его с другой стороны. — Ненавижу! — хрипит Ги Хун, и Ведущий, неправильно выставив руку, пропускает еще один удар. Губы его окрашиваются красным, он коротко слизывает кровь и уклоняется от очередного замаха. Ги Хун не успевает понять, когда защита сменяется атакой. Удар вышибает дух, а умелая подсечка делает падение неизбежным. Все, что он может — ухватиться за ворот серебристо-серого плаща, утягивая мужчину за собой на пол. Это больно, но Ги Хун умеет терпеть боль и успевает перекатиться набок, чтобы не оказаться придавленным. Крепкая рука сжимается на его плече, тянет, и Ги Хун лишь чудом выкручивается из захвата, стремясь снова оказаться лицом к противнику. Гнев и отчаяние придавали ему сил, но он истощен, ранен, и даже адреналин в венах не может поддерживать уставшее тело слишком долго — Ги Хун чувствует, что на грани. Оставшиеся силы он вкладывает в рывок, толкает в грудь, перекидывает ногу и оказывается сверху. Нависает, стискивая бока коленями — напряженный, тяжело дышащий. Его рука на горле Ведущего, пульс бьется в подушечки широко разведенных пальцев, кадык дергается под ладонью, когда мужчина тяжело сглатывает. Он уже не кажется таким бесстрастным, каким был, снимая маску. Растрепанные волосы, лихорадочный румянец, ссадина на скуле, обещающая обернуться полновесным синяком, разбитая губа… И темные, живые, такие невозможно живые глаза. Глаза Ён Иля, не Ведущего. Это больнее всего. — Ненавижу, — яростно выдыхает Ги Хун. Ведущий прикрывает глаза будто бы от боли. — Ненавидь. Так будет проще. А потом смотрит вновь, словно пылая заживо изнутри. Словно действительно что-то чувствует. Эти эмоции, он не имеет на них право. И он даже не сопротивляется. Не пытается оттолкнуть или ударить, не пытается вырваться, хотя дышать ему явно тяжело из-за хватки на горле. Убить его сейчас так просто. Его. Ведущего. Ён Иля. Ин Хо. Ги Хун пытается сжать пальцы. Пытается — и не может. — Ненавижу, — повторяет он хрипло. А в следующий миг склоняется, прижимаясь губами к разбитым губам. Он не знает, что им движет в этот момент. Правда, не знает. Губы Ведущего теплые, поцелуй ощущается на языке солоноватостью крови, проникает глубоко в легкие ароматом парфюма, виски и кожи. Это больно. Больнее, чем ноющие от ударов костяшки, и гораздо, гораздо больнее, чем ранение от пули. Физическую боль вообще легко терпеть, она не идет ни в какое сравнение с болью, что рвет душу и выворачивает нутро. Оттого Ги Хун целует сильно, с мучительным отчаянием, наказывая этим то ли его, то ли себя самого, сминает и прикусывает губы, слизывает кровь. Он забывает дышать и понимает это лишь когда голова начинает кружиться. Его трясет, когда он отстраняется, пытаясь восстановить дыхание. Когда смотрит в темные глаза. Когда разжимает сведенные судорогой пальцы на чужом горле и упирается ладонью в пол, с трудом удерживаясь, чтобы не упасть. Он проиграл. Снова. В этот раз — окончательно. Кажется, Ведущий пытается что-то сказать, и Ги Хун вновь подается вперед, врывается языком в его рот, не в силах слышать ничего от этого человека. Если бы его собственное сердце в этот момент остановилось, он был бы рад. Но сердце Ги Хуна продолжает биться — торопливо и будто назло. Оно продолжает биться, когда обтянутая перчаткой ладонь Ведущего скользит по его боку к пояснице, задевая обнаженную полоску кожи под сбившейся в драке одеждой. Бьется, когда Ведущий прижимает, а после резким движением переворачивает их обоих, наваливаясь всем своим весом. Когда перехватывает оба запястья Ги Хуна и заводит над головой, придавливая к полу. Он немного ниже ростом, но тяжелее, крепче, и явно сильнее — не скинешь, не вырвешься, — и осознание, что все это время мужчина сдерживался и играл с ним, хлещет унизительной пощечиной. Ведущий снова обманул. Поддался, подарив иллюзию превосходства, чтобы после отобрать так же жестоко, как отнимал чужие жизни. Ги Хун закрывает глаза, не в силах вынести пристальный взгляд. — Ненавижу, — шепчет он. Без зрения близость бьет по остальным органам чувств с меткостью снайпера — тепло прижавшегося тела, звук сорванного дыхания, вкус нового поцелуя с солоновато-ржавой ноткой крови… Ги Хун знает, что от него пахнет потом, кровью и порохом, но ему плевать. Запах Ведущего — дорогой парфюм, хорошо выделанная кожа и крепкий алкоголь. На это ему плевать тоже. По крайней мере, Ги Хун хочет в это верить. Он должен в это верить. Иначе… Ги Хун на поцелуй отвечает. Отвечает на каждое касание губ, на каждое движение языка, чувствуя, как Ведущий, не ослабляя хватку на запястьях, меняет свое положение. Расположившийся между его согнутых в коленях ног, теперь он немного переносит свой вес, плотнее прижимается к паху, и Ги Хун выдыхает прямо в поцелуй — тело и без того реагировало на ощущение давления, и все становится лишь хуже, когда это самое давление вдруг сменяется трением. Ведущий двигается ритмично и сильно; отстранившись от покорно распахнутого рта, легко прихватывает зубами подбородок Ги Хуна, скользит губами ниже. Дыхание опаляет кожу, каждый поцелуй ощущается как клеймо — от горла по шее к плечу, а после на ключице. Ги Хун не видит, но чувствует — знает — что там останутся следы. Ему уже все равно. Ги Хун запрокидывает голову, подставляясь настойчивым губам, чуть шире раздвигает ноги, и, уперевшись стопами в пол, толкается навстречу потирающемуся о его пах мужчине. Хватка на запястьях тут же исчезает, исчезает и жаркая тяжесть навалившегося тела. Теперь можно ударить, пнуть, вырваться — Ведущий явно не ожидает борьбы… Но, подчиняясь касаниям затянутых в кожаные перчатки рук, Ги Хун лишь переворачивается на живот и встает на четвереньки, позволяя приспустить с себя штаны вместе с бельем. Толстовку и футболку сдвигают к плечам, обнаженной кожи касается прохладная гладкость плаща Ведущего. Что-то мелькает на периферии зрения, коротко проскользнув по полу, и Ги Хун невольно переводит взгляд. Перчатка. Черная перчатка из тонко выделанной кожи. Ги Хун ждет, что все случится быстро, но Ведущий не торопится. Снова играет. Издевательски медленно, будто зная, что сопротивления не будет. Широкие ладони обжигают. Даже правая — сквозь кожу перчатки, будто раскаленный уголь под невесомым слоем пепла. Ведущий скользит руками от поджавшегося живота к груди, а после обратно, исследуя предоставленное ему тело. Оглаживает спину, мнет ягодицы, а после наваливается так, что локти невольно подгибаются, и лишь чудом удается удержаться. Два пальца толкаются в рот, давят на язык, и Ги Хун смыкает губы, втягивает, посасывает, слыша судорожный вздох за спиной. Рука в перчатке крепко сжимает волосы на затылке, тянет, заставляя запрокинуть голову. Прикосновение губ к шее, немного ниже уха, и последующий сразу за этим укус бьют по нервам, заставляя хрипло выдохнуть и прогнуться в пояснице. Еще одна отметина, но это уже не имеет никакого значения. Пальцы покидают распахнувшийся рот, пропадает хватка на волосах и тяжесть навалившегося тела. Ги Хун коротко оборачивается через плечо, чтобы увидеть, как Ведущий сцеживает слюну на подставленные пальцы обнаженной руки. Темный, тяжелый взгляд его устремлен на Ги Хуна и ощущается почти физически — пристальный, долгий, внимательный настолько, что, кажется, еще чуть-чуть, и проникнет под кожу, вскроет черепную коробку, препарирует, чтобы изучить под микроскопом. От этого внутри все невольно поджимается, а после сжимается еще раз, когда мокрые пальцы проскальзывают меж ягодиц и касаются тугого кольца мышц. Ги Хун отворачивается. Закрывает глаза, чувствуя, как палец преодолевает сопротивление мышц, скользит по слюне, медленно и настойчиво растягивая. Один, затем второй… В какой-то момент неизбежную боль затмевает вспышка удовольствия, от которой с губ срывается невольный короткий вздох, и чужие пальцы тут же снова проходятся по чувствительной точке. Ги Хун прогибается сильнее, кусает губы, сдерживая стоны, но предательскую дрожь тела скрыть не может. Пальцы Ведущего покидают его, но быстро возвращаются, и влаги на них становится ощутимо больше. Ги Хун сводит лопатки, опускает голову еще ниже, пряча горящее лицо, пытается дышать ровно, размеренно, но это мало помогает. Третий палец, и, почти сразу — четвертый. Растягивая. Разминая. Массируя тот чувствительный участок внутри, отчего член Ги Хуна истекает естественной смазкой, а бедра начинают трястись. В этот же миг все заканчивается. Шорох одежды, металлический звон пряжки ремня, короткий визг брючной молнии… Крупная головка вжимается туда, где недавно были пальцы, последующие за этим толчки позволяют проникнуть еще немного. Ги Хун знает, что не должен зажиматься, но ничего не может с собой поделать, и Ведущий шипит, когда его стискивают внутри. Обнаженная рука соскальзывает по бедру к паху, и от ощущения сомкнувшейся на напряженном члене чужой ладони Ги Хун вздрагивает, неосознанно толкаясь навстречу. Пальцы оглаживают головку, собирая и размазывая обильно выделяющийся предэякулят, скользят по стволу к поджавшейся мошонке, возвращаются, неплотно сжатый кулак неторопливо двигается вверх-вниз, и этого оказывается достаточно, чтобы Ги Хун расслабился настолько, чтобы с новым толчком член вошел в него еще немного глубже. А затем еще. Он большой… или Ги Хуну так только кажется, он не знает. Но даже если кажется, это все равно больно, несмотря на всю подготовку. Это правильно. Так и должно было быть. Ги Хун сам подается ему навстречу, насадившись до предела. Больно до слез, до невольного жалкого всхлипа, но он заслуживает эту боль, будто она сможет исправить хоть что-то. Ги Хун пытается продолжить движение, и кольцо пальцев на члене размыкается, Ведущий обхватывает его бедра, жестко удерживая на месте. Правая его рука все еще в перчатке, левая — обнажена, и этот контраст ощущается до мурашек на ставшей сверхчувствительной коже. Ги Хун чувствует член Ведущего в себе, так невозможно глубоко, чувство наполненности мешается с болью, хлещет странной смесью эмоций по оголенным нервам, приходится вновь кусать губы, чтобы не застонать в голос. Ему не дают двигаться, — нарочно, наверняка нарочно, — и Ги Хуна трясет в шатком равновесии, пока время густеет, скрадывая тянущиеся, будто патока, минуты. Он не знает, сколько прошло, прежде чем Ведущий впервые качнулся — скорее обозначая движение, нежели двигаясь. Затем медленно, очень медленно, точно это приносит боль и ему тоже, но мужчина все же ускоряется, и Ги Хун крупно вздрагивает, когда член проезжается по тому странному чувствительному участку внутри. Рот его невольно распахивается шире — в глухом стоне слишком много удовольствия, Ведущий в ответ стонет что-то неразборчивое, стискивает бедра до боли, толчки сильные, мерные, навязанный ритм кружит голову, и все чувствуется лишь ярче от невозможности ни отстраниться, ни ускориться, ни ответить. На очередной толчок Ги Хун судорожно дергается, проскальзывая вспотевшими ладонями по гладкому полу, локти подламываются, и тут же крепкая рука подхватывает его снизу, удерживая на месте. Горячая ладонь вжимается в напряженный живот чуть ниже пупка, словно Ведущий пытается уловить под кожей и мыщцами эхо собственных толчков… От этой мысли Ги Хун всхлипывает неожиданно для самого себя, прогибается сильнее. Теперь, когда жесткая фиксация на бедрах исчезла, он может двинуться в ответ, чем и пользуется, упираясь предплечьями и подаваясь назад, но его тут же лишают и этого. Навалившееся тело Ведущего тяжелое, оно беспощадно вдавливает в жесткий пол, коленям больно, больно разъезжающимся локтям, больно заднице, больно раненной руке и содранным в драке костяшкам, но это хорошо, это правильно, так и должно быть, должно… Рука в перчатке обхватывает его лицо, сдавливает щеки большим и указательным, в то время как остальные пальцы ложатся на уязвимое место под челюстью, и Ги Хун, подчиняясь нажиму, сильнее запрокидывает голову, слыша учащенное дыхание где-то над ухом. Осознание собственной беспомощности скручивает нутро, все, что он может в таком положении — лишь сильнее прогибаться в пояснице да царапать гладкие плитки пола. Взгляд туманят слезы. Он не должен получать удовольствие от этого. Это должно было стать наказанием. Унижением. Концентратом кошмаров последних дней… последних лет… Но ему хорошо. Мысли, сомнения, чувство вины — все это наконец исчезает, оставляя лишь голод и раскаленное добела желание. Напряжение нарастает. Сердце разгоняется, бьет по вискам пульсацией кипящей крови, тело мокрое от испарины, пот стекает по вискам, щекочет шею, челка прилипает ко лбу, и Ги Хун задыхается, он даже стонать толком не может. Он пытается сглотнуть, но сжимающие лицо пальцы не позволяют ему сделать это, скопившаяся слюна течет по губам и подбородку, пачкает кожу перчатки, это грязно и пошло, и мозг вновь предательски коротит от переизбытка эмоций, стремительно подводящих к грани. Ги Хун не сдерживается первым, оргазм выкручивает тело, он скулит и бьется в хватке крепких рук, обильно выплескиваясь на пол. Ведущий толкается ему навстречу, еще и еще, преодолевая тугое сопротивление судорожно сжимающихся мышц, и, наконец, замирает, вжимаясь в горящие ягодицы. Внутри становится мокро, пульсация ощущается так явно, что на глазах наворачиваются слезы от того, насколько это слишком. Обессиленный, Ги Хун утыкается лбом в скрещенные руки, его все еще слабо потряхивает после оргазма. Он знает, что его скоро снова накроет. Знает, что будет больнее во сто крат — и физически, и эмоционально. Но сейчас есть лишь пустота в голове, тепло и тяжесть прижавшегося к нему тела, прерывистое дыхание над ухом. — Ненавижу. На выдохе. Почти беззвучно. Ведущий утыкается лбом в его плечо. — Я знаю.