Да кто такая эта ваша Джейн Остин?!

У каждой страны есть свои недостатки, и у Англии их тоже довольно. Об изменчивой погоде этого края было сложено много легенд — вполне правдивых и немножко преувеличенных. Мы же заметим, что дожди в этой туманной пасмурной стране — явление и в самом деле слишком уж частое, и попадать под них очень неприятно. Дабы наши читатели всегда были защищены от капризов природы, мы рекомендуем им приобретать зонтики и прочие средства от дождя в «Nogaret & sons» по адресу: 120-128, Oxford St, London.  О дождях мы еще скажем пару слов в дальнейшем, теперь отдадим, пожалуй, должное и красотам Хартфордшира. Не скажу за всю Англию, но в этом графстве виды чудо как хороши, особенно же в летнюю пору. Благодатная сельская местность с зелеными лугами, лесами и чистыми прозрачными реками радует глаз всякого — и местного жителя, и проезжающего мимо путника. Здесь может найти покой мятежная душа, и стрекотание сверчков или же пение птиц служит тому лучше, чем музыка. Распустившиеся полным цветом сады трогают чувства своим благоуханием, и тёплые дни преобладают над днями холодными, что вполне способствует прогулкам как в одиночестве, так и в компании.  Именно прогулки по окрестностям были главным занятием юной Генриетты и большой заботой её матери. Мы оставили нашу бедную вдову и её дочь на дороге, ведущей в Хартфордшир, и могу вас заверить, что добрались они до своего нового пристанища безо всяких помех.  Они обосновались в нанятом на лето Бартон-коттедже — жилище не роскошном, но, в общем, сносном (если, конечно, не считать несколько прохудившейся крыши и коридора в сад, слишком узкого для женщины столь широкой души как мадам Медичи). Поскольку дом их в Лондоне также не блистал особенной роскошью, к своему новому обиталищу мать и дочь привыкли довольно скоро. Обустроившись же и переведя дух, мадам Медичи немедленно приступила к исполнению своего замысла.  Первым делом она добилась того, чтобы получить возможность бывать в Незерфилд-парке. Сделать это оказалось нетрудно, поскольку наша предприимчивая вдова озаботилась всеми деталями своего плана заранее. Ещё в Лондоне она свела знакомство с матерью мистера Вильреса и миссис Филдинг, ненароком сказав ей, что они с дочерью намерены провести лето в Хартфордшире. Рассчитывая на то, что в семейной переписке рано или поздно всплывут эти подробности, мадам Медичи отправилась в путь. Расчеты её полностью оправдались — и в первую же неделю пребывания на новом месте их посетил сам мистер Вильрес. Отчитавшись о здоровье матушки, он осведомился, нравится ли им Хартфордшир и обмолвился о том, что они с сестрой (какое поразительное совпадение) снимают поместье совсем рядом.  Таким образом приглашение в Незерфилд было получено, а присутствие подле брата миссис Филдинг обеспечило постоянный предлог для визитов, даже несмотря на то, что по возрасту и наклонностям она не была близка ни к матери, ни к дочери. Но, как уже говорилось, мадам Медичи была упорна и умела достигать желаемого, поэтому никогда она не покидала Незерфилд-парка, не добившись от миссис Филдинг выражения горячего желания увидеть своих дорогих гостей ещё раз.  Визиты были хорошим началом, и зоркий глаз мадам Медичи подмечал, что мистер Вильрес проявляет некоторый интерес к его дочери. Как она и полагала, в отсутствие других юных леди, коих в Лондоне был сильный переизбыток, Генриетта представала идеалом всякого совершенства. Следуя строгим наказам матери (хоть и с неохотой, надо признать) она старалась производить благоприятное впечатление и знаки внимания своего будущего жениха всячески поощряла. Мистер Вильрес, впрочем, был из тех кавалеров, которые не стесняются проявлять симпатию ко всем возможным дамам, даже и в тех случаях, когда дамы этому не очень-то и рады, а потому об истинных его намерениях судить было трудно.  Полагая, что для подогревания этих самых намерений одних только разговоров в присутствии посторонних мало, мадам Медичи отправляла свою дочь прогуливаться где-нибудь неподалеку от Незерфилд-парка по несколько раз на дню, дабы там она могла нечаянно встретиться со своим воздыхателем и провести с ним наедине некоторое время.  Поначалу Генриетту забавляли выдумки матери, но меньше чем через неделю усиленных променадов по английским холмам, ей это страшно надоело. Характер у нее, как говорилось, был вздорный и не лишенный, к тому же, изрядной доли смелости, поэтому она отважилась обратиться к своей родительнице с протестом по поводу таких чрезвычайных мер. Мадам Медичи, со своей стороны, протесты отклонила и заявила дочери, что двери и калитки будут запираться до тех пор пока не выйдет положенное время её моциона. Генриетте не оставалось ничего иного, кроме как слоняться по окрестностям в компании своей собачки.  Собачку звали Митте, она была спаниелем, и большую часть своей ещё не очень долгой жизни провела за валянием на подушках и коленях своей хозяйки. Столь продолжительные и частые гулянья не пришлись ей по душе, и она обыкновенно плелась за юбкой Генриетты в самом дурном расположении духа. Не могу сказать, о чем думала собака, но мысли её владелицы по поводу сложившегося положения мне достоверно известны — приводить их здесь я, пожалуй, не буду, дабы не поражать слишком воображение моих читателей. Скажу только, что попадаться на пути у двух этих милых леди было делом довольно рискованным.  В один из подобных дней, приятный для всех, кроме Митте и Генриетты, поскольку они снова проводили его на опостылевшем им свежем воздухе, произошла встреча — но отнюдь не та, на которую надеялась мадам Медичи.  Час был ранний, и это было ещё одним поводом для мрачного настроения юной мадмуазель де Бурбон, так как по утрам она предпочитала оставаться в постели и как можно дольше. Очаровательный пейзаж вокруг её ничуть не радовал; то же можно было сказать о бедной Митте, которая была мокрой от утренней росы и время от времени возмущенно чихала, поджимая свой куценький хвостик.  Она не испытала ни капли восторга, когда на пути её показались две другие собаки — маленький пятнистый спаниель и черная борзая. Бодро залаяв, они бросились к Митте, должно быть, полагая, что она будет не прочь обменяться приветствиями с собратьями, но были вместо этого встречены предупреждающим рычанием. Борзая дипломатично обошла недружелюбную товарку стороной и побежала дальше, но спаниель оказался на порядок настойчивее. Он сунулся было к Митте, видимо, желая узнать, в чем причина такого нелюбезного поведения с её стороны, но оказался беспардонно укушен за ухо. Оскорбленный до глубин своей маленькой собачьей души, он ринулся защищать оскорбленное достоинство, и две собаки с лаем сцепились, взвизгивая так громко, что могли бы разбудить всю округу — если бы в округе этой кто-нибудь был.  Но на все стороны, куда ни глянь, раскинулись только поле, лес и пыльная сельская дорога, на перекрестке которой и случилось это происшествие. Оба хозяина подошли одновременно с разных сторон, и вслед за Генриеттой на шум прибежала и борзая. Испытывая очевидное неодобрение по поводу происходящего, она тем не менее, не стала вмешиваться и наблюдала за недостойным поведением своих сородичей издалека.  — Раскал! — позвал своего спаниеля его владелец, но оклик его потонул в отчаянном лае.  — Отзовите свою собаку, мадам, — попросил джентельмен (а это по всем, внешним, по крайней мере, признакам был джентельмен). Заговорил он по-английски, но поскольку этим языком Генриетта владела плохо, она не поняла, чего он хочет от нее.  — Мадам, заберите вашу собаку! — повторил джентельмен уже не столь учтиво, подходя к дерущимся спаниелям. Прижатый к земле Раскал приветствовал его скорбным воем.  — Митте, оставь его в покое, — бросила Генриетта небрежно. Она думала было вмешаться, но заметив, что её маленькая подруга ведет в этом поединке, оставила всякое беспокойство и решила не рисковать сохранностью своего платья.  Митте к словам хозяйки не прислушалась, и несчастный Раскал продолжил подвергаться яростному нападению. Тогда джентельмен с решительным видом наклонился над ними и, изловчившись ухватить Митте за ошейник, отшвырнул её в сторону. Собака упала на спину, прилетев прямо в репейный куст, и жалобно завыла.  — Что вы себе позволяете?! — воскликнула Генриетта с негодованием, бросаясь к своей любимице.  — Что я позволяю? Ваша собака прокусила ему ухо, — заметил джентельмен, приподнимая для верности длинное ухо своего спаниеля. На мокрой от росы и слюней шерсти Раскала виднелась кровь.  — Очень жаль, — холодно отозвалась Генриетта. Митте уже сидела у нее на руках с видом самым мученическим.  — В самом деле, — недовольно пробормотал джентельмен, озабоченно осматривая своего пса на предмет других повреждений. Бедный Раскал сиротливо жался к хозяину, трясясь от пережитого только что ужаса.    — Вам нужно было лучше следить за ним, — сказала Генриетта, испытывая некоторую вину за произошедшее и желая переложить её на кого-нибудь другого.  Джентельмен взглянул на нее удивленно.  — Это ваша собака напала на мою собаку, — сказал он с оттенком неуверенности — но не оттого, что он сомневался в своих словах, а потому что был в высшей степени озадачен брошенным ему упреком.  — Ваша собака первой полезла к моей собаке, — возразила Генриетта, деловито высвобождая из длинной шерсти Митте репейные колючки.  — Я прошу прощения, но если ваша собака не привыкла вас слушаться, вам стоило бы водить её на поводке.  — Может быть, вы ещё скажете, что мне стоит посадить её на цепь?  — Может быть, и скажу, — проговорил джентельмен, поджав губы в гримасе, которую можно было бы счесть за оскорбительную. Вполне вероятно, впрочем, что таковой она и была.  — Я сама решу, что мне с ней делать, спасибо большое, — бросила Генриетта презрительно.  — Оставлю за вами это право, мадам, — процедил джентельмен. — Но учтите, что если она ещё раз нападет на кого-то из моих собак, я не постесняюсь в нее выстрелить.  За спиной у него висело охотничье ружье, так что обещание не звучало пустым. Сердце Генриетты сжалось от такой перспективы — Митте была её главным сокровищем. Щеки её залились краской гнева.  — Если вы это сделаете, я вам не позавидую, — произнесла она, вперив в незнакомца взгляд, который очень отчетливо свидетельствовал о том, что мы, вслед за Шекспиром, назвали душевной свирепостью.    Джентельмен поднял брови и издевательским тоном (во всяком случае, Генриетта расценила его как издевательский), бросил: — В самом деле? — В самом, — прищурившись, огрызнулась Генриетта и спросила: — Вы бывали когда-нибудь в Палаццо Питти?  — Доводилось, — с тенью недоумения ответил джентельмен, явно не понимая, к чему она клонит.  — Там висит картина Караваджо, на которой Юдифь отрезает кое-кому голову.  Джентельмен нахмурился.  — Боюсь, что вы заблуждаетесь, — возразил он. — Караваджо висит в Риме. А в Палаццо Питти находится картина мэтра Аллори на тот же сюжет.  Не стоило ему этого говорить — прямо скажем. Но таковы уж эти высокообразованные английские джентельмены, оставившие в суровых Итонах лучшие свои года — им трудно бывает сдержать свою просвещенность, ибо за невежество их били палкой. Мы же отметим для наших читателей, что в подобных случаях им всегда следует проявлять скромность скорее, чем эрудицию, и выказывать последнюю лишь после того, как они убедятся, что их собеседника это никак не обидит.  Потому что кто его знает, что с вами может сделать обиженный человек, которого вы уличили в досадной ошибке. Генриетту вот это очень разгневало. Она покраснела, затем побледнела, затем снова покраснела — затем сказала:  — А голову я вам отрежу как Караваджо! И вам, и вашим собакам! И повешу их на вашем собственном заборе!  От такой угрозы джентельмен слегка даже опешил. Надо сказать, что события последних десяти лет заставили всех порядочных господ ощущать подспудное опасение насчет своих голов, даже если они проживали в столь благополучной со всех сторон стране как Англия, где головы рубили лишь королевам и так давно, что никто уже не мог вспомнить, кому и для чего, собственно, понадобилось это делать. Посему джентельмен, хотя и имел при себе ружье, испытал некоторое беспокойство от слов Генриетты — пусть даже она совсем и не напоминала ему якобинку.  — Я полагаю, что на цепь стоило бы посадить не собаку, а её хозяйку, — сказал он вполголоса и снова по-английски, но на этот раз Генриетта поняла его отлично.  — Полагайте, что вам угодно, но имейте ввиду, что я предупредила вас, месье, — проговорила она и, гордо вздернув нос, прошла мимо джентельмена в ту сторону, в которую она направлялась до того как собачья потасовка прервала её прогулку.  Месье проводил её удивленным взглядом. Мы бы даже сказали обалделым, но поскольку джентельменам не пристало смотреть на кого-либо с подобным выражением, мы скажем, что он был очень удивлен.