Буду твоим наказанием

      Остров, кажется, пожирал разум каждого, кто посмел вторгнуться в его пределы. Каждого, чьи голые ноги втирались в доверие к горячему песку, собирая на себе крошечные песчинки. Каждого, кто пользовался его благами.       И там же разум Обсидиана поражался новыми воспоминаниями. Которые, кажется, были отвергнуты им самим под влиянием прекрасного только обнаруженного им мира с обитателями, которые состояли из плоти и крови, не желая ему зла. Прямого зла. Каждое событие до Острова казалось ему подарком судьбы, даром свыше, от которого он чувствовал себя живым.       Когда его тело выжигало само себя изнутри — он чувствовал боль от прогоняющегося по венам вируса, галлюцинации и давящее распирание в груди, принимаемое им за ложное благо. Да и пускай ложное, какая ему тогда была разница? Больно — значит его чувствовало, значит, жило. В его разуме укреплялась только эта догма, которой он мог достичь, только его руки прощупывали собственную кожу — раздирающее ощущение, прокатывающееся волной по его нервной системе. Теперь это были не будущие провода, а смертная, уязвимая структура. И это, неиронично, вызывало слабую улыбку. Как жаль…Что это прошло. Что дар ушел. Что его отняли, только его мозг начал познавать всю эту силу целиком. Отвыкать от постоянного ощущения присутствия чего-то еще, помимо себя и своих мыслей.       Однако, спустя пару дней, в жизнь этого мира, в их маленькую общину пришло то, на что больной и измученный разум Императора среагировал, как если бы раненному хищнику подсунули свежее мясо. Насыщенно красное. Высокое. Остроухое. С длинным хвостом и острыми когтями. Напоминающее демона, в самом что ни на есть прямом смысле. Тогда Обсидиан слышал о нем только со слов своих знакомых, не придавая большого значения. Кажется, внешне он никогда этого и не делал.       Чужие уши дернулись, только его железный мех нарочито громко придавил траву и землю под собой. Абсолютно черные глаза, кажется, посмотрели прямо в его душу, прямиком через шлем, который защищал его, как тогда показалось, хрупкую оболочку. Это было молчаливое мгновение, в котором один из них захлебывался в своих ощущениях, а второй с пугающим спокойствием оценивал первого.       Это была эмоция, которую, как думал Обсидиан, он уже совсем позабыл. Страх, а затем и сменяющий его интерес. Тепло. И, должно быть, сладкий привкус на губах. Как насекомое, что узрело спелый фрукт, тот сделал еще один шаг своей лапкой, а с его голодных жвал со странным смехом вырвалось: — БЛС, я… Я думал, ты вымышленный персонаж.       Это были его первые слова, которые тот сказал тому, кто узнал все его желания. Который прочитал его как открытую книгу, как только тот показал свои фиолетовые глаза, в которых, как от дозы чего-то тяжелого, расширились зрачки. И зачем тогда он показал свое лицо? Вероятно, чтобы рассмотреть новенького повнимательнее. Красное лицо скривилось в улыбке, обнажая черные острые клыки. И Обсидиан снова ощутил себя живым. Почувствовал голод. Пускай у него и не было клыков, но он был готов их отрастить себе, чтобы вцепиться и не отпускать.       Они общались мало, но их всегда что-то объединяло. Обсидиан рассказал БЛС о вирусе — он мгновенно заинтересовался. Не в нем, но в том, что бывший Император мог ему рассказать. И, действительно, харизма остроухого яблока быстро завоевала внимание окружающих, пусть и ему пришлось пережить пару неприятных эпизодов. А Обсидиан… Что же…       Ему должен был достаться только кальян. Только урывки, беглые фразы, саркастичные смешки и черные глаза, которые смотрели сквозь него, потому что уже все про него поняли, молчание, в котором он усмирял себя постепенно. Так должно было быть. Но он до сих пор помнит то ощущение, когда в его дверь постучались. Когда он открыл — а там все еще были эти черные глаза, в которых не было белков. Когда он открыл свой рот, когда полились первые сладкие речи. — Нам обоим что-то нужно, правда? Просто поможем друг другу, — эта фраза заняла для озвучивания всего пару секунд. Такая равнодушная и саркастичная, пока Блс бесхозно бродил по не совсем уютному, скорее душному и давящему, как и сам Император, жилью.       После нее Обсидиан ощутил что-то необычное. Некоторую пустоту и восторг одновременно. Глаза мужчины с мгновение очертили БЛС с головы до пят, когда тот уселся на кровать. Почему? Как все так обернулось? Остроухий что-то чувствовал по отношению к нему? Обсидиан горько хмыкнул.       Предложение, которое осталось без ответа в иссыхающей от боли и собственной агонии тишине. Длинные пальцы Обсидиана потянулись к чужой коже, как к живому источнику. И уже спустя несколько минут…       Его фиалковые глаза сузились, очерчивая еще одну голодную полосу по красному телу, которое содрогалось от новых толчков. Черные когти впивались и царапали его плечи и спину, даже ягодицы, будто уличного кота впервые принесли в дом и тот ободрал все, до чего смог дотянуться. Через тканевую маску слышалось едва слышимое тяжелое дыхание, заглушаемое стонами того, кто давно прочитал его желания.       Они ничего не хотели друг от друга. Кажется. И каждый новый толчок, каждое небрежное движение внутри чужого мягкого тела напоминало об этом. Оно заставляло в это верить.       Заставляло. Потому что другого варианта у них и быть не могло. Потому что один из них знал, что получил слишком много и просто. Для этого не пришлось даже стараться. Для этого пришлось просто попросить. Хотя и слов произносить не пришлось. Это было беззвучно.       Но сейчас он вбивался с таким пошлым звуком, пытаясь разобраться — хочет он угодить своему желанию жить, либо увидеть за бордовым румянцем на красной коже признаки подлинного удовольствия — присутствие оного вызвало бы в нем больше удовлетворения.       Фиолетовые глаза, кажется, почти умоляли, крича: «Признай, что не я один такой. Признай». Но в какой-то момент этот акт просто кончился. Когда Обсидиан кончил внутрь, прижимая чужие трясущиеся ноги к постели, удерживая под коленями, а БЛС, кажется, не ощущал собственного таза. И далеко не от приятных мурашек или экстаза. Скорее от болезненных ощущений в позвоночнике.       БЛС вообще не знал, зачем пришел в тот вечер. Просто думал, что это обязанность — выполнять чье-то столь сильное желание, особенно когда… Стало невыносимо. Он просто хотел кого-то обнять. Близко и крепко.       Он хотел потому что, кажется, когда Обсидиан так этого желал, то и он… Он просто хотел иметь подобное, столь сильное чувство, которому не мог противостоять. Однако, кажется, в тот раз, Обсидиан только потянулся помочь БЛС вытереть следы их близости, но второй просто кинул язвительную фразу на подобии: «Да ладно, не вытирай меня, я не твоя девушка». Он хотел уйти, однако, ноги сами его не удержали. И Обсидиан молча подхватил его, укладывая обратно на постель.       Не потому что заботился, а потому что так надо было. Только кому и зачем? Вероятно, им обоим, потому что БЛС принял этот акт заботы, хоть и с очередной достаточно колкой шуткой, которую имперец не запомнил. Мужчина был отвлечен на след собственной спермы на красном подрагивающем животе. Это пробудило в нем странное чувство…Стыда. Которое утихло, когда взошло Солнце, а БЛС спал, дыша ему в грудь.       От него пахло спелыми яблоками. Он так и излучал тепло, был таким мягким на ощупь, что Обсидиан почти терялся. Этот недо-бесёнок был таким… Живым. А ведь в их первый раз Обсидиан так и не сказал ни слова. И так и не посмел обнять. Только пользовался и наблюдал, пока БЛС во сне сам забрался под его руку.       Потому что иначе, именно в тот день, он поступить не мог. В нем не проснулась совесть, не проснулся гнев на себя. Его же учили быть более человечным, он пытался, искренне пытался…       Только в тот вечер единственное его искреннее желание — познать близость. И только когда его руки прошлись по чужой спине, забрались в мягкие красные волосы, расчесывая пальцами, когда он прижался носом к его макушке, вдыхая приятный аромат, когда позволил себе привыкнуть… Ему слишком понравилось, чтобы заглушить это такой нелепицей, как вина. Потому что если БЛС прижимался к его телу, значит, ему понравилось? А если не понравилось…       Рука Обсидиана слегка дрогнула, отступая от горячей кожи. Но затем по-хозяйски погладила, прижимая ближе к себе.       «Значит, в следующий раз я буду лучше. В следующий раз…»       Ему слишком понравилось это чувство. Понравилась даже призрачная надежда на то, что он сможет почувствовать…близость. С кем-то. С кем-то, кто уже понял его суть. С тем, кому было все равно на то, каким чудовищем он был. Каким пустым и неудовлетворенным являлась его душа, которая вся истлела, покрылась ржавчиной и кровью. Ведь, как казалось Обсидиану, не единственный он был под гнетом этих чувств. Или ему хотелось верить.       «Я уверен, ему понравилось. Я…»       Он не допускал в тот день и мысли, что эта фраза закончится словом «надеюсь». Потому что иначе Обсидиану было бы слишком больно. Как напуганный зверь, боящийся потерять добычу, он, наконец, обнял БЛС двумя руками, поджимая собственные ноги, чтобы быть еще ближе. Чтобы удержать его. И, судя по дыханию на шее мужчины, тот сразу проснулся, но…       Не сопротивлялся. Промолчал. Продолжил лежать в чужих руках. Потому что закрыв глаза, разум БЛС блуждал где-то в другом месте. В том, где его любили, а он не задыхался. Где-то в своих мечтах это тепло заменял ему летний ветер. А его обнимали хрупкие, нежные руки, от которых он никогда не чувствовал угрозы.       И кто же знал, что они оба продолжат эту слегка неловкую, но, на удивление, приносящую какое-то удовлетворение, связь. С каждым днем вместе Обсидиан постигал новые уголки своих ощущений, ему было интересно, но ему…       Категорически не хватало. Ему нужно было не только тело. Его признавали, его видели изнутри, но этого…было мало. Так мало. А глаза, похожие на две каплевидные косточки — все такими же отрешенными. Как же Обсидиан хотел увидеть в них что-то, что воскресило в нем чувства. Весь спектр.       Толчок.       «Пожалуйста.»       Подступающий комок к горлу. Он ускоряет движения в который раз, пытаясь увидеть хоть каплю тепла. Его фиалковые глаза становятся почти черными, когда тот прикрывает глаза в немой просьбе.       «Пожалуйста, скажи, что…»       Становится слишком жарко. Слишком душно в его грязевой землянке, слишком сыро, выжирающе изнутри всю его плоть и душу, оставляя только отчаяние. Обсидиан сорвал маску с лица, обнажив шрамы, сожженные когда-то губы, обнажающие под обрывками зубы. Он не думал, что когда-то будет скучать по этим кускам плоти, которые тот счел бесполезными. Он отдал тогда всю свою человечность во славу собственной Империи, а теперь пытается восстановить самого себя, ведь…       Он и был этой Империей. Он. Единственный. В ней никогда не было живых, потому что он знал, что такое предательство. Он — и был Предательством во плоти. Истинной жестокостью ради власти и собственного насыщения.       А теперь он жил в грязи и пытался стать человечным. Пытался почувствовать жизнь не как властная, бесхозная и ведомая лишь желаниями машина.       «Прояви, хоть что-то покажи мне…»       Горячие длинные пальцы поворачивают уставшее и слегка покрасневшее, но не от наслаждения, а от жары, лицо БЛС к себе слишком резко. Властно. Но его остатки губ коснулись чужих слишком боязливо, будто впервые проявляя слабость, впервые ненавидя себя за то, насколько жалко они искали, молили о чем-то…       Это сложно было назвать поцелуем. Обсидиан закрыл глаза, его широкие плечи почти дрожали, пока большой палец кисти почувствовал необходимость погладить щеку БЛС, задевая мочку его острых ушей. Это была почти молитва, самая нежная, на которую тот был способен, самая отчаянная. Ему, тому, кто знал каждое его желание, чтобы он исполнил… И это. Самое глубинное.       Обсидиан почувствовал лишь как его ударили в грудь. Мужчина резко потерял воздух, отстраняясь и кашляя. Это было… Невыносимо больно. На всех уровнях — больно. Его подбородок слегка дрожал, глаза отказывались смотреть на БЛС, напугано мечась по полу. Вся его огромная фигура будто пыталась казаться маленькой. Это была паника, которая неосознанно сменилась животной яростью — тело напряглось, но уже не от получения удара, зрачки расширились, но не от желания. Его взгляд медленно скользнул вверх по чужому колену к груди, будто готовясь напасть, сделать больно, по привычке взять верх, но…       БЛС смотрел в сторону, тяжело дыша. Краснея, как никогда до этого, ни в один из их неясных актов, в которых каждый искал что-то свое. Его уши чуть сотрясались, а выражение лица казалось таким… Невыносимо невинным, слегка напуганным и пораженным.       «Что я не один такой…»       И взгляд мужчины смягчился за секунду, будто вспомнив что-то человеческое. Будто он отрезвел, а потом снова выпил. Но уже больше. Гораздо больше. И уже…       Между ними снова было так мало места. Мужчина дышал на чужую щеку, ловя взгляд черных глаз своими, цвета переспелого винограда. Его рука медленно поднялась к лицу БЛС, на сей раз увереннее поглаживая его скулу, задевая уши. — Не смотри на меня так… — сказал тот сдавленно, теперь уже не отрывая взгляда от мужчины. Его хвост, напоминающий лозу, недовольно хлестнул по шкафу Обсидиана. Что-то разбилось. Но никто из них даже не дернулся. Обсидиан мог видеть лишь шевеление век, а вот БЛС наблюдал за тем, как прикрытые глаза мужчины смотрели то в его две черные косточки, то на губы. И парень машинально сомкнул их.       И на сей раз не от тихого упрека. — Хорошо, прости, — голос Обсидиана дрожал, но был полон вычурной для данной ситуации интонацией. Почти неуместной. Его тон был полон… Надежды. Искренней надежды, что это повторится вновь. Что это повторится сейчас.       Глаза цвета ирисов прикрылись со стыдом, и мужчина прижался лбом к чужому, будто пытаясь мысленно передать то смятение у него в сердце, и то, как же сильно он запутался в себе. В своем собственном разрушенном мире, где не осталось и камня на камне, где он все потерял. Где он один не потому что так решил, а потому что не может выпутаться из этих корней собственного несовершенства и ненависти, источник которых потерялся где-то глубоко внутри. Где-то внутри него росло дерево — на его погибшей человечности, на костях, на плоти и смертях цивилизаций, масштабах которого доселе никто не осознавал. И сейчас его покореженные веточки тянулись до одного единственного существа, которое, он знал, он был уверен, осуждало его всем сердцем, потому что знало. Потому что если бы БЛС просто отвернулся, притворившись, что не понимает, это было бы еще хуже, ведь это бы значило, что ему — все равно.       Еще один поцелуй — в лоб. Одна рука продолжала гладить щеку, вторая — удерживала тяжелое тело на весу, сжимая простынь, больше напоминающую тряпье. БЛС недовольно смотрел на Обсидиана, но второй — просто закрыл глаза, чтобы не видеть. Чтобы не остановиться. — Не надо.       Еще один — около глаза, после которого Блс сморщился, но не отстранился. И для мужчины это значило только то, что он может позволить себе это. Что он может просить об этом, не озвучивая. — Обсидиан, я не хочу тебя прерывать, но, прости конечно, мы тут не играем в-       «Любовь» — слово, которое так и не было сказано, которое бы повисло в воздухе, как жесткое окончание, точка. Однако их губы снова сомкнулись, на сей раз — нежнее, требовательнее, аккуратнее. Без страха. Потому что Обсидиан уже понял.       Он тоже видел. Теперь видел. И после того, как его язык очертил острые клыки, нашел длинный черный язык, ощутил то, какая липкая и вязкая слюна — Обсидиан все понял. Он не один такой.       Он, наконец, не один. Теперь в его Империи, где он — просто прах, был еще кто-то. Еще живой, чье сердце бьется, кто хочет чувствовать, кто цепляется за любую фантомную возможность. Кто, на его руинах, бродил и задыхался в пепле, блевал от недостатка кислорода, кто, несомненно, умер бы, если бы остался. Потому что Император хотел возродиться из пепла и быть человеком.       Потому что Император — эгоист.       А БЛС всегда был реалистом, а не мечтателем. Но в него вливался яд чужих глаз — полных надежды, мольбы. Они заставляли сдаться. Они затягивали. Корни чужой боли уже сплетались, стягивая, будто силки, впивались в красную кожу, проникали в сосуды, насыщаясь.       Этот поцелуй был болезненным. Но когда Обсидиан отстранился, когда между ними повисла тонкая нить слюны, которую мужчина стёр её с чужих губ, а не со своих, взгляд БЛС не был так пуст. — Ты вообще не умеешь целоваться, — прохрипел он сорванным голосом. Его губы скривились в усмешке, — Хочешь, чтобы папочка БЛС научил тебя, а?       Обсидиан молчал в недоумении, а потом улыбнулся настолько, насколько позволяли обрывки его губ и шрамы. БЛС просто знал, что он — улыбался, потому что фиалковые глаза блестели и были теплыми. Искренне теплыми.       И он поддался. Потому что в тот день солнечный свет падал по-особенному. Потому что в тот день глаза Обсидиана были полны чего-то особенного. Какого-то необычного тепла. Казались такими уютными. Весь этот жутко давящий фарс казался уютной клеткой, в которой они могли остаться вдвоем. Потому что снаружи гулял ветер свободы, а они боялись, что им будет слишком холодно.       Потому что в тот день Обсидиан смотрел на БЛС также, как смотрел на свое чудовище. На свою живую базу, которую последний находил пугающей, ведь корни её простирались к алтарю, на котором его и сожгли. Потому что в тот день пальцы мужчины были также нежны, как и когда он гладил стены, а те содрогались, словно мембраны.       Потому что, оказывается, взгляд Обсидиана все это время был полон восхищения и глубокой любви. Но уже не к БЛС, которую мужчина так и не осознал. Которую он так искал, но от которой сбежал.       Потому что Остров сводил с ума и тоже исполнял чьи-то желания. Потому что Император так и не научился быть человеком, познав все человеческое. А БЛС научился быть человеком, познав только…       Одно. Жгучее. Отравляющее. Одинокое.