Call me by my name

      Чу Ваньнин привык, что его называют различными словами.       «Пес», «полукровка», «мусор» и так далее, пока его не повысили в должности, если это можно так назвать. Его подобрала на улице женщина с длинной трубкой, зажатой между рубиново-красными губами, ее напряженный взгляд изучал его покрытое грязью лицо, она крутила его влево и вправо большим и указательным пальцами. Даже тогда быстротечность его прозвищ не заканчивается, как и отсутствие самостоятельности выбора.       — Впредь будешь Морокоси, — объявляет женщина, выпуская клубы дыма, после того, как ее слуги вымыли и отскребли его до блеска.       Китайская земля.       Как удачно.       Чу Ваньнин целыми днями ползает на четвереньках, моя деревянный пол. По утрам здесь тихо, а днем иногда появляются гости, которые заходят справиться о ком-нибудь из жильцов. По вечерам среди слуг царит бурная деятельность, и ему велят не путаться под ногами, что он и делает. Он живет в одной комнате со своими ровесниками, но они насмехаются над ним и задирают носы, толпятся и громким шепотом обсуждают его происхождение, его семью и его прошлое. Каждый день Чу Ваньнин держится особняком и подчиняется приказам женщины — она просит называть ее «мадам», — которая приютила его, купала и кормила. Дала ему кров.       Это больше, чем для него делали любые другие люди.       Через полгода его имя снова меняется.       Вызванный в комнату на одном из запретных этажей, Чу Ваньнин сидит, выпрямив спину и сидя на коленях, как его учили. Перед ним стоит женщина с трубкой в пальцах и мужчина с изысканными чертами лица, одетый в черное кимоно, расшитое мотивом взлетающего журавля, поддерживаемое большим красным оби. Комната заполнена мебелью и украшениями, такими же изысканными, как и он, золото поблескивает на полированном лаке в свете свечей.       Чу Ваньнин словно загипнотизирован. Пока лицо мужчины не искажается, а его алые губы не изгибаются в слишком знакомой гримасе.       — Это его вы советуете?       Мадам цокает.       — Он — единственный оставшийся, Фумикоси. Если вы откажетесь и от него, я буду вынуждена предположить, что вам никто и не нужен.       Взгляд Фумикоси, горящий яростью, устремляется на нее.       — Новаки получает всех твоих новых парней!       — Новаки — приносит нам больше всего денег, наш ойран, — Мадам выпускает облако дыма в лицо Фумикоси, который отшатывается, сильно кашляя. — Ваше звание равно цукэмаваси.       — Ты глупая старая карга…       — Что не так с Морокоси? — невозмутимо продолжает она. — Он много работает, хорошо слушает и быстро учится. С такой внешностью вы легко сможете найти ему покровителя еще до его шестнадцатилетия, что чудесным образом скажется на вашем статусе. Видит Бог, вам это нужно, — добавляет она уже не так тихо.       Фумикоси выглядит так, будто собирается сказать что-то грубое, но передумывает.       — Если он такой замечательный, почему бы тебе не отдать его Новаки? — ворчит он.       — Я бы с удовольствием, но Новаки — наш лучший орандаюки, голландцы сходят по нему с ума. Морокоси было бы намного лучше с нашими китайскими собратьями, — Мадам кивает в сторону Чу Ваньнина. — Ты все еще говоришь на родном языке, верно?       Чу Ваньнин не отрывает взгляда от пола.       — Да, Мадам.       Фумикоси рычит.       — Он полукровка?       Руки Чу Ваньнина сжимаются в кулаки на коленях.       — Какая разница, — Мадам выдыхает, и из уголка ее губ выходит дым. — В нем есть что-то китайское, нам больше и не нужно.       Пауза, затем Фумикоси фыркает.       — Отлично. Потрясающе. Будь по-твоему. Напомни, как его зовут, Морокоси?       — Верно.       — Не пойдет. Имя должно быть поэтичным. Каким-нибудь научным, вроде моего.       Мадам приподнимает бровь, глядя на него.       — Вам нужно что-то научное?       — Ты дала мне это имя, мегера!       — И я жалею об этом, — тяжело вздыхает она. — Очень хорошо. Тогда Караута: «кара» по-китайски и «ута» — по-песенному или стихотворному. Так лучше?       Фумикоси кивает.       — Я согласен. Ты, Караута.       Чу Ваньнин опускает голову еще ниже.       — Да.       — Будешь обращаться ко мне «Старший брат» и выполнять каждый мой приказ. Это понятно?       — Да, Старший брат.       — Тогда я, пожалуй, пойду, — Мадам кладет руку на голову Чу Ваньнина, ероша его волосы. Приятный запах пепла и дыма уносится прочь вместе с ней, когда она выходит из комнаты. — Ведите себя хорошо, мальчики.

———

      Фумикоси ведет себя нехорошо.       Он посылает Чу Ваньнина с невыполнимыми поручениями («Найди мне конфеты со вкусом радуги»); заставляет его убираться в своей комнате три, четыре, пять раз в день; заставляет его декламировать японскую классическую поэзию и часами стоять на коленях перед его комнатой, если хотя бы один стих был пересказан неверно.       Чу Ваньнин послушно выполняет все, что ему говорят, без единого слова недовольства. Его единственной передышкой являются его утренние уроки: каллиграфия, кото, пение и танцы. В те редкие дни, когда у Фумикоси нет никаких пожеланий, он проводит их, поглощая тексты, свитки и записи, которые только может найти, пока ночью ему не начинают сниться стихи и короткие рассказы.       По какой-то причине послушание и растущие способности Чу Ваньнина только разжигают гнев Фумикоси.       Но ничто так не раздражает Старшего брата, как внимание, которое Чу Ваньнин привлекает к себе со стороны своих клиентов — богатых китайских купцов, которые встречаются с Фумикоси каждый вечер.       Вечерние мероприятия, как быстро узнает Чу Ваньнин, состоят в том, чтобы развести всех Старших братьев по домам, одетых при полном параде и с гримом, по двум разным районам. Новаки ведет одну группу в Дэдзиму, в то время как Фумикоси присоединяется к группе, двигающейся в Тодзин ясики.       С момента появления Чу Ваньнина клиенты Фумикоси были заинтригованы его присутствием, тем, как спокойно и элегантно он держится по сравнению со своим Старшим братом. Они расспрашивают о его обязанностях, о том, что ему нравится и что не нравится, каково это — прислуживать Фумикоси. Положив руки на колени, с подгибающимися ногами, Чу Ваньнин отвечает на каждый вопрос, опустив ресницы и сохраняя мягкость голоса.       Мой любимый цвет — белый, поэтому я могу добавить к нему больше красок, если захочу.       Осень мне и нравится, и не нравится за ее красоту и меланхоличную атмосферу.       «На тропинке в пустынном поле /тени пересеклись/ и расступились.»       — Где ты прятал это сокровище? — взволнованно смеются клиенты, а Фумикоси трясется от тихой ярости.       Однажды клиент заговорил с ним на его родном языке.       — Ты похож на китайца, — говорит он.       Сердце Чу Ваньнина учащенно бьется; он очень давно не слышал родного языка. Он отвечает, не успев себя остановить.       — Так и есть.       Ухмыляясь, клиент поворачивается к Фумикоси.       — У тебя такой обычай? Я хочу стать его постоянным посетителем, как только он будет готов.       Лицо Фумикоси озлобилось.       В тот вечер Чу Ваньнина трижды выпороли кнутом и лишили ужина.       Он перестает отвечать на вопросы клиентов.       Но дело сделано. Фумикоси находит самые нелепые предлоги, чтобы потребовать наказания — от обнаружения пылинки на своем комоде до падения зернышка риса во время обслуживания клиента. Мадам не вмешивается, хотя от Чу Ваньнина не ускользает жалостливый взгляд, который она бросает на него всякий раз, когда они пересекаются.       Иногда Чу Ваньнин задается вопросом, каково это — служить Новаки. Он мельком видел этого человека и его слуг, наблюдал, как тот говорит с ними размеренным ровным тоном, как сияют лица мальчиков при одном его виде. Новаки, конечно, тоже красив, как и все они. Но в его красоте чувствуется теплота и доброта, что резко контрастирует с необузданным нравом Фумикоси.       Нет смысла гадать, — решает Чу Ваньнин, когда его хлещут в десятый раз, спина болит, а внутренний слой кимоно промок и прилип к истерзанной коже. Нет смысла мечтать, тосковать, желать.       Судьба жестока, и только он сам может помочь себе.       Кажется, что лучший выход — найти покровителя.       В шестнадцать лет Чу Ваньнин использует свой шанс в лице китайского купца тканями — самого богатого завсегдатая Фумикоси, который приходит на встречи раньше всех. По традиции, клиенты должны ожидать прибытия Старшего брата в развлекательном зале со своими сопровождающими.       Пока Фумикоси одевается с помощью слуг — он не доверяет Чу Ваньнину делать это — Чу Ваньнин бежит в отведенную ему комнату в кремовом кимоно, которое, по словам одного клиента, подчеркивает его глаза феникса, а узор из цветов сакуры тянется по плотной ткани. Глубоко дыша, он одергивает кимоно на спине, опуская его достаточно низко, чтобы обнажить затылок, в точности так, как это делали Фумикоси и Новаки.       Затем он опускается на колени и раздвигает двери.       Клиент удивленно моргает, глядя на него.       — Караута? Ты здесь один?       Чу Ваньнин низко кланяется.       — Я хотел вас увидеть, — говорит он по-китайски.       Взгляд клиента становится острым, как бритва.       — Да? — его взгляд скользит по фигуре Чу Ваньнина, задерживаясь на изгибе его шеи, где кимоно одернуто назад. — Зачем же?       — Я хочу, чтобы вы были моим покровителем, — говорит Чу Ваньнин.       Мгновение, прежде чем клиент запрокидывает голову и смеется.       — Прямо и по существу! Предпочитаю прямолинейность глупым танцам, которые так любят исполнять эти японцы! — он ухмыляется. — Хорошо. Ты уже совершеннолетний, верно? Почему бы нам не решить этот вопрос сегодня вечером?       Чу Ваньнин хмурится.       — Сегодня вечером? Но мой старший брат…       — Я разберусь, — перебивает клиент. Он хлопает себя по коленям, и его губы кривятся так, что у Чу Ваньнина мурашки бегут по спине. — Пойдем.       Какое-то мгновение Чу Ваньнин колеблется. В его голове тревожно звенят колокольчики, предупреждая его уйти, убежать подальше, пока не стало слишком поздно. Но его спина все еще болит, шрамы не зажили, поэтому Чу Ваньнин исполняет сказанное.       В ту ночь Чу Ваньнин впервые узнает, что значит иметь покровителя. Он узнает, что значит быть сломленным, отдавать всего себя, служить другому.       В ту ночь Мадам повышает ранг Чу Ваньнина, несмотря на яростные крики Фумикоси, полные гнева и ревности.       Она награждает его именем «Сакаки».       Священное дерево.       Это последнее изменение его имени.       В последний раз ему приходится делать то, что ему говорят.

———

      Если Новаки — ойран для голландцев, то Чу Ваньнин — для китайцев.       За несколько недель он поднялся в разряде, к большому огорчению окружающих его куртизанов.       Куртизанов.       Как глупо с его стороны, что он раньше не понял истинного предназначения этого дома. (Он называется «Ран». Цветущая сакура, воздушная и мимолетная, как и обитатели внутри). С другой стороны, как мог осиротевший шестилетний беспризорник, у которого не было друзей и знаний, кроме тех, что ему мимолетом рассказывали, когда-либо узнать правду?       Но Чу Ваньнин — трудолюбивый работник, хороший слушатель и быстрообучаемый.       Он учится обхватывать красными губами мундштук трубки и выпускать дым серыми струйками из уголков, обрамляя изгиб его лица. Медленно вдыхать и выдыхать, его грудь поднимается и опускается под тяжелыми слоями одежды. Учится легко улыбаться, опуская ресницы, прикрывая горящий взгляд.       Но только легко, потому что чем холоднее он выглядит, тем сильнее клиенты желают его.       Мадам объясняет, что это как-то связано с азартом преследования. Это вызов, охота, состоящая в том, чтобы поймать добычу и задержать ее для убийства.       Теперь, как один из самых высокопоставленных куртизанов в Маруяме, Чу Ваньнин может выбирать себе клиентов. Поэтому он устраивает мужчинам охоту, отказывая им во встрече один раз, а иногда и дважды. Репутация опережает его — ночь с Сакаки из Ран запомнилась надолго — поэтому купцы будут просить его несколько раз, пока он не согласится поужинать. Просто поужинать. Тем не менее они пытаются, падают к его ногам, добиваясь его внимания, его одобрения.       По этой причине он не берет прислугу; у него достаточно людей. Не то чтобы просьбам не было конца.       Чу Ваньнин помнит одну в мельчайших подробностях.       Это случилось, когда он вышел из китайского квартала: мальчик выскальзывает из толпы и поднимает сложенные чашечкой ладони, чтобы показать цветок хайтан, розовые лепестки которого слегка загнуты на кончиках.       — Милый господин, — говорит мальчик, его глаза широко раскрыты, щеки круглые и перепачканы грязью. — Возьмете меня в слуги?       Чу Ваньнин поднимает ладонь, когда слуга пытается его перехватить. Он наклоняется так низко, как только позволяет его оби, и задумчиво улыбается мальчику.       — Такая жизнь не для тебя.       Мальчик качает головой, поднимая руки выше.       — Я обещаю, что смогу заставить вас улыбнуться, — настаивает он. — Настоящей улыбкой, не такой, как эта.       Сердце Чу Ваньнина сжимается в груди. Неужели так заметна фальшь?       Сунув руку под мантию, он достает синий шелковый платок с иероглифами «Ран», вышитыми в уголке. Вытирает грязь со щек мальчика и улыбается, когда тот в ответ заливается румянцем.       — Я приму твой цветок, — говорит он и протягивает платок. — Взамен ты возьмешь его и выберешь достойную жизнь.       Мальчик, нахмурившись, обдумывает предложение. Когда он, наконец, неохотно берет платок, Чу Ваньнин заправляет цветок в свои уложенные волосы, прямо за ухо.       — Я вас не забуду, — яростно произносит мальчик, крепко сжимая платок в руках.       Чу Ваньнин тоже не забывает о нем. Цветок аккуратно сложен и помещен в рамку в его личных покоях. Он не хочет забывать эту невинность с широко раскрытыми глазами, которая исчезла в тот день, когда его бросили на улице.       Тем не менее впервые в своей жизни Чу Ваньнин доволен. Одиночество гложет его изнутри, не дает ему спать по ночам. Но у него есть крыша над головой и еда на столе, а это все, о чем он может мечтать. Простая спокойная жизнь.

———

      Когда спустя годы появляется человек по имени Тасянь-цзюнь, это предвещает бури.       Он врывается на встречу за ужином между Чу Ваньнином и клиентом, одетый в черное, с ухмылкой на губах. Несмотря на вспышку раздражения, Чу Ваньнин не может не восхищаться его стройной фигурой, тем, как мятежно коротко подстриженные волосы падают на горящие темные глаза. Он возвышается над ним, даже когда Чу Ваньнин выпрямляется в полный рост.       Сердце Чу Ваньнина учащенно забилось, когда Тасянь-цзюнь наклонился ближе, не обращая внимания на крики и вздохи вокруг.       — Сакаки из Ран, — мурлычет он на их родном языке. — Ты мой.       Чу Ваньнин вздергивает подбородок.       — Я вас не знаю.       — Узнаешь, — говорит Тасянь-цзюнь и уходит.       Сапоги оставляют следы грязи на татами.       Мадам буквально вибрирует от волнения, когда Чу Ваньнин спрашивает о нем.       — Господин Тасянь — один из самых молодых и богатых китайских купцов в Нагасаки! Он владеет посадками по всей Юго-Восточной Азии, в том числе сахарными. Мы уже много лет предлагаем ему наших куртизанов, даже Новаки.       — И он ни на кого не согласился?       — Нет, — она сияет. — До сих пор.       Чу Ваньнин потирает пальцами висок.       — Он сорвал ужин, испачкал грязью весь пол, сказал, что теперь я его, не обратившись к надлежащим людям.       — Недостаточно веских причин, чтобы отказать, — говорит Мадам.       — Ты отвергала каждого купца, который пытался встретиться со мной без твоего разрешения, — замечает Чу Ваньнин.       — Они не господин Тасянь, — просто говорит она.       Головная боль Чу Ваньнина усиливается.       Несмотря на ее поддержку, он отклоняет первую просьбу Тасянь-цзюня о нем.       И следующую.       И еще одну.       Мадам сетует на глупость Чу Ваньнина, когда после шестой попытки просьбы прекращаются.       До тех пор, пока сам Тасянь-цзюнь не ступает на территорию Маруямы, в Ран, и Чу Ваньнин не чувствует его приближения еще до того, как видит в дверях своих личных покоев, со сцепленными за спиной руками. Как удар грома перед началом муссона.       — Сними обувь, — шипит Чу Ваньнин на мандаринском диалекте, прежде чем Тасянь-цзюнь ступает на татами.       Тасянь-цзюнь поднимает ногу.       — Сними ее для меня.       — Я тебе не слуга, — холодно говорит Чу Ваньнин.       — Точно, — смеется Тасянь-цзюнь, издавая три смешка. — Ни один слуга не посмел бы отказать мне шесть раз, — наклонившись, он, наконец, снимает сапоги и входит в покои Чу Ваньнина, оглядывая комнату из-под полуприкрытых век.       В отличие от комнаты Фумикоси, комната Чу Ваньнина минималистична и скудна. Подарки, которые он получает от клиентов, передаются нуждающимся, а в его покоях нет ничего, кроме простого постельного белья, которое он каждое утро убирает в шкаф, туалетного и письменного столов и груды подушек в углу.       Единственный подарок, который он сохранил — это приношение от маленького мальчика, который попросил его взять себе в слуги.       Тасянь-цзюнь задерживается на нем, его взгляд прикован к засушенному цветку, висящему на стене.       — Очень просто, — бормочет он через некоторое время. — Как неожиданно для шлюхи твоего статуса.       Чу Ваньнин ощетинивается.       — Уходи.       Сверкнув белыми зубами, Тасянь-цзюнь выходит вперед, сокращая расстояние между ними медленными уверенными шагами.       Чу Ваньнин мог уйти, мог позвать слуг. Он остро ощущает прозрачность своих тонких нижних одежд, тепло, исходящее от тела Тасянь-цзюня, когда тот наклоняется, пока они не оказываются нос к носу. Нет, Чу Ваньнин стоит на своем, глядя в черные омуты, которые угрожают поглотить его душу.       Он так просто не сдастся.       — Я мог бы взять тебя прямо здесь, — говорит Тасянь-цзюнь. Говорит он мягко и низко, словно лаская. — Взять тебя на твоих драгоценных татами и заставить кончить прямо на них.       Горло Чу Ваньнина дрожит, когда он сглатывает, Тасянь-цзюнь опускает глаза, чтобы проследить за этим легким движением.       — Мадам не позволит.       — Мадам сказала, как пройти в твою комнату, как только я назвал твое имя.       С замирающим сердцем Чу Ваньнин закрывает глаза.       Он не может так легко сдаться.       Потому что только он может помочь себе.       — Сакаки, — внезапно произносит Тасянь-цзюнь. Чу Ваньнин открывает глаза и видит, что Тасянь-цзюнь улыбается ему с настойчивостью акулы, кружащей вокруг своей жертвы. — Какое отвратительно японское имя.       Он не ошибается. Имя уходит корнями в синтоизм, религию, происходящую из страны восходящего солнца. И Чу Ваньнин знает, что это напоминание Мадам каждый раз, когда кто-то выдыхает, стонет в его сторону, она напоминает ему: теперь ты один из нас.       — Моим клиентам нравится, — говорит Чу Ваньнин сквозь стиснутые зубы.       — Твои клиенты готовы на все ради хорошего секса, — фыркает Тасянь-цзюнь.       — Никто из моих клиентов не приходил в мои личные покои без предупреждения.       — Ни у кого из твоих клиентов не хватило смелости.       Прежде чем Чу Ваньнин успевает ответить, Тасянь-цзюнь протягивает руку. Не обращая внимания на дрожь, он проводит пальцами по щеке Чу Ваньнина странно нежно.       — Как твое настоящее имя?       Чу Ваньнин пристально смотрит на Тасянь-цзюня. Смотрит на прядь темных волос, обрамляющую его точеные черты, на изгиб рта с ямочками в уголках. Он смотрит, его сердце учащенно бьется, и он отводит взгляд, погруженный в волну эмоций.       Никто раньше не спрашивал об этом.       Никто не позаботился об этом.       Но Тасянь-цзюнь расценивает его реакцию как вызов, длинные пальцы сжимаются, как когти, прежде чем отстраниться.       — Хорошо, храни свой маленький секрет. Я заставлю тебя кричать его, когда закончу. Мадам, — рявкает он по-японски с сильным акцентом.       Через несколько секунд Мадам взбегает по лестнице и склоняет голову в глубоком поклоне.       — Господин Тасянь.       — Я хочу купить Сакаки.       Мадам выдыхает.       — Нет, — в ярости говорит Чу Ваньнин.       Тасянь-цзюнь смеется.

———

      Остаток ночи они проводят в переговорах. Чу Ваньнин упорно сопротивляется покупке, в то время как Мадам уговаривает его, подгоняемая растущей ценой Тасянь-цзюня. Когда Тасянь-цзюнь предлагает сумму, которая в три раза превышает долг и расходы, которые Чу Ваньнин должен Ран, у Мадам такой вид, словно она вот-вот упадет в обморок от радости.       Чу Ваньнин выкладывает последнюю карту.       — Я один из самых высокооплачиваемых людей в Ран, уступаю только Новаки. Мадам было бы выгодно оставить меня.       К его облегчению, Мадам запинается.       — Правда. Сакаки приносит Ран большую прибыль.       Но Тасянь-цзюнь смеется, как ни в чем не бывало.       — Сколько он приносит в месяц?       Мадам называет сумму.       — Я буду давать вам вдвое больше в качестве ежемесячных пожертвований в пользу Ран.       Глаза Мадам округляются до размеров медной монеты.       Руки Чу Ваньнина сжимаются в кулаки на коленях. Вот и все. После того как он проложил себе путь к простой спокойной жизни, он станет новой блестящей игрушкой в руках какого-то богатого гада, пока не сломается или не подвернется что-нибудь более блестящее.       Судьба играет нечестно.       Но он не хочет и не может уступить. Пока нет.       Он упаковывает засушенный цветок вместе с одеждой.       На следующий день он впервые за много лет выходит с открытым лицом, волосы собраны в простой высокий хвост, рука поднята, чтобы прикрыть глаза от солнца. Слуга спешит раскрыть для него красный зонтик, в то время как Тасянь-цзюнь стоит рядом с ярко-красным паланкином, золотисто-желтыми кисточками, свисающими с крыши, и малиновыми шелковыми поясами, завязанными на концах в клубы.       Китайский паланкин для новобрачных.       К щекам Чу Ваньнина приливает жар. Но он молча приближается к нему, и Тасянь-цзюнь протягивает ему руку ладонью вверх.       — Я столько не стою, — говорит ему тогда Чу Ваньнин.       Ты устанешь от меня и выкинешь обратно на улицу, откуда я только выбился, — не говорит он.       — Посмотрим, — говорит Тасянь-цзюнь, скривив губы в усмешке.       Его высокомерие, как ни странно, вселяет уверенность.       Чу Ваньнин подает руку Тасянь-цзюню и садится внутрь. Он приподнимает занавеску, чтобы в последний раз взглянуть на Ран. Увидеть Мадам у входа, согнувшуюся под углом в девяносто градусов и продолжающую низко кланяться, даже когда носильщики удаляются.       (— Ты в положении, за которое любой куртизан отдал бы жизнь, — говорит она, проводя расческой с тонкими зубьями по его волосам. — Так что тебе лучше перестать дуться, пока Фумикоси не отравил твой чай.       Чу Ваньнин вздыхает:       — Я должен делать, как он говорит?       — Конечно. Теперь ты принадлежишь ему.       Закрыв глаза, Чу Ваньнин восстанавливает дыхание, чтобы успокоиться.       — Спасибо, — говорит он. — За все.       Расческа в его волосах ненадолго замирает, прежде чем начать движение снова.       — Ты — моя величайшая гордость, Сакаки. Никогда не забывай об этом.)       Чу Ваньнин примает руку к груди, отворачивается и опускает занавеску.

———

      Китайский квартал представляет собой огромную территорию, огороженную высокими заборами и пятью домиками охраны. Женщинам вход воспрещен, за исключением куртизанок из Маруямы, поэтому при виде красно-желтого паланкина начинают собираться толпы, которые показывают на него пальцами и перешептываются между собой. У ворот Чу Ваньнин приподнимает занавеску, чтобы посмотреть, как китайский охранник выбегает со своего поста поприветствовать Тасянь-цзюня, который нависает над низеньким мужчиной.       — Тасянь-цзюнь, господин, как вы знаете, женщины не допускаются в ясики, в том числе…       — Моя невеста — мужчина, — заявляет Тасянь-цзюнь.       Шепот резко обрывается.       В наступившей тишине Чу Ваньнин вжимается в кресло, отодвигаясь от занавески. Мужчинам свойственно искать утешения в других мужчинах, возможно, даже любви, но крайне редко мужчина заявляет об этом публично, без малейшего намека на стыд.       — О, — взволнованно говорит охранник. — Но… эм… семьям тоже запрещено…       — Тогда мы будем называть его «моим любовником», — говорит Тасянь-цзюнь с ноткой решительности.       Охранник поворачивается к своему товарищу в караульном помещении, который беспомощно пожимает плечами в ответ.       — Тогда хорошо, господин. Если я могу просто взглянуть на вашего, эм, вашего любовника…       — Не имеешь права, — говорит Тасянь-цзюнь.       Охранник смотрит на него с открытым ртом.       — Господин?       — Я сказал, — голос Тасянь-цзюня становится тише, — не можешь.       — Но я должен убедиться, что там мужчина.       — Никто, кроме меня, не должен его видеть.       — Конечно, ваши слуги…       Тасянь-цзюнь невесело усмехается.       — Любому дураку, который посмеет поднять голову в присутствии моего возлюбленного, я вырву глаза железными щипцами.       Охранник сглатывает, достаточно громко, чтобы все услышали. Затем он кланяется, пятясь назад.       — Добро пожаловать домой, Тасянь-цзюнь, господин.       Чу Ваньнин слышит, как со скрипом открываются ворота, и паланкин, слегка дернувшись, снова трогается с места.       Жестокость Тасянь-цзюня, должно быть, уже известна, раз охранник уступил.       По крайней мере, его жизнь в Ран была предсказуемой; Тасянь-цзюнь — другое дело.       От прежней безжалостности не осталось и следа, когда он снова протягивает ладонь Чу Ваньнину, чтобы тот вышел из паланкина. Только гордость и легкое самодовольство, когда широко раскрытые глаза Чу Ваньнина оценивают огромные размеры поместья, расположенного отдельно от двухэтажных длинных домов, в которых проживает большинство граждан Китая. Оно такое же большое, как поместье Ран и другие чайные, которые используют для приема своих клиентов. А может, и больше.       — Со мной ты ни в чем не будешь нуждаться, — говорит он, ухмыляясь, и Чу Ваньнин верит.       Пока его внимание не переключается на другое.       Склонив головы, слуги проводят Чу Ваньнина в его комнату, просторную, но простую по интерьеру. Удивительно простую, учитывая показуху и экстравагантность всех остальных комнат, в которых он бывал. Раскладывая свои вещи, он обращает внимание на простое постельное белье, туалетный столик, письменный стол, подушки…       Сердце Чу Ваньнина екает, когда его поражают этим открытием, как ударом под дых.       Его комната — точная копия его жилища в Ран. Вплоть до материала и цвета мебели.       — Ну?       Горячее дыхание Тасянь-цзюня касается его уха, а его большие руки ложатся на талию.       Чу Ваньнин краснеет.       — Спасибо, — говорит он. — Теперь мой цветок не будет выглядеть слишком неуместно.       Что-то промелькнуло на лице Тасянь-цзюня, слишком быстрое, чтобы его можно было уловить, прежде чем он развернул Чу Ваньнина.       — Что… м-м-м!       Тасянь-цзюнь целуется так, словно мир рушится, и не остается ничего, кроме них — их двоих и их хриплого дыхания, застрявшего в промежутках между поцелуями. Он посасывает язык Чу Ваньнина, прикусывает его нижнюю губу. Вкус специй и пепла — огненная смесь, которая разжигает угли желания Чу Ваньнина, заставляя его внутренности плавиться.       Когда Тасянь-цзюнь отстраняется, он тяжело дышит. Он прижимается к Чу Ваньнину, уткнувшись носом в изгиб его шеи.       — Я хочу тебя, — бормочет он. — Хочу тебя очень сильно. Хотел тебя слишком долго.       Выдыхая, Чу Ваньнин проводит руками по темным прядям, шелковистым на ощупь. Он не понимает, что говорит Тасянь-цзюнь, но слышит в них печаль и боль. Эти эмоции настолько далеки от его обычного высокомерия, что Чу Ваньнин пытается успокоить его, сопротивление рушится.       — Теперь у тебя есть я, — тихо говорит он.       Дрожь пробегает по телу Тасянь-цзюня, прежде чем он поднимает голову и снова прижимается губами к губам Чу Ваньнина, горячо и отчаянно. Руки сжимают, цепляются за Чу Ваньнина, будто он песок, сыплющийся сквозь пальцы Тасянь-цзюня.       Они, спотыкаясь, направляются к кровати, Чу Ваньнин тянется к ленте в волосах, темные пряди рассыпаются по спине и ключицам. Когда лента падает, Чу Ваньнин, задыхаясь, падает на простыни, губы Тасянь-цзюня идут вверх по линии его горла, оставляя следы на коже.       В Ран Чу Ваньнин отвлек бы клиента на другое — многим не понравилось бы напоминание о том, что он — общее достояние.       Но здесь он принадлежит Тасянь-цзюню и только ему.       Поэтому он проводит руками по широким плечам Тасянь-цзюня, запрокидывая голову, чтобы дать Тасянь-цзюню больше доступа. Смакует удовольствие, которое следует за каждым приступом боли, когда Тасянь-цзюнь ласкает языком каждую темнеющую отметину.       Один рывок за пояс, и кимоно распахивается, обнажая тe же тонкие нижние одежды, которые были на нем, когда Тасянь-цзюнь ворвался в его личные покои. Тасянь-цзюнь замирает, его горящий взгляд скользит по телу Чу Ваньнина, словно впитывая каждый его изгиб под полупрозрачным слоем. Затем, подняв взгляд, чтобы встретиться с глазами Чу Ваньнина, он снимает последний слой уверенными движениями. Медленно, нарочито медленно он опускает голову, чтобы обхватить губами сосок, затем другой.       Чу Ваньнин видит, как Тасянь-цзюнь следит за его реакцией — губы приоткрываются в тихих стонах, грудь вздымается от прерывистого дыхания, а его член дергается, умоляя о прикосновении. Он знает, что Тасянь-цзюнь чувствует прикосновение к своему бедру, видит дерзкий оценивающий изгиб этого талантливого рта, но Тасянь-цзюнь не дает ему этого сделать. Какое-то время, судя по тому, как он уделяет все свое внимание затвердевшим соскам Чу Ваньнина.       Это самая долгая прелюдия, которая была у Чу Ваньнина. К тому времени, как его клиенты овладевают им, многие так возбуждаются, что задирают полы его одежды и входят в него, как только оказываются на простынях, не в силах сдерживаться.       Конечно, ему было больно. Но Чу Ваньнин не уверен, что сейчас лучше, его задницу игнорируют, а член болезненно пульсирует между ног.       — Тасянь-цзюнь, — начинает он, кровь приливает к ушам от того, что он собирается сказать. — Тасянь-цзюнь, я…       — Мо Жань.       Чу Ваньнин растерянно моргает.       Тасянь-цзюнь смотрит на него с такой нежностью, что у него сжимается грудь.       — Мо Жань. Мое первое имя.       Чу Ваньнин кивает, оставляя вопросы на потом, гораздо на потом. Но Тасянь-цзюнь не двигается с места, его взгляд неподвижен и полон ожидания. Он ждет.       Чу Ваньнин прерывисто вздыхает. Очевидно, чего хочет Тасянь-цзюнь. Чу Ваньнин притягивает его ближе и прижимается губами к его уху.       — Мо Жань, — шепчет он.       И снова выражение лица меняется, происходит внезапный всплеск движений, и рот Тасянь-цзюня обхватывает его член, горячий и влажный, спина Чу Ваньнина выгибается над простынями.       Трудно думать, тяжело дышать, чувствовать, как язык Тасянь-цзюня скользит вверх по всей длине его члена, а губы — обратно к основанию. Вид головы Тасянь-цзюня, двигающейся вверх-вниз, волосы, падающие на темные глаза, которые смотрят на него снизу вверх из-под низко опущенных ресниц.       — Мо Жань, — снова выдыхает Чу Ваньнин, и Тасянь-цзюнь издает глубокий горловой стон, вибрация прокатывается по всему телу Чу Ваньнина, вплоть до кончиков пальцев ног. В его имени есть какой-то важный смысл, что-то такое в том, как оно звучит из уст Чу Ваньнина, что подстегивает его, поэтому Чу Ваньнин повторяет его снова и снова, как молитву.       Пальцы Тасянь-цзюня впиваются в его бедра, румянец на щеках распространяется на шею и грудь.       Он выглядит совершенно другим, совсем не похожим на человека, который бесстыдно объявил Чу Ваньнина своей невестой.       Глубоко внутри у Чу Ваньнина все сжимается, наслаждение достигает пика, готовое обрушиться в любой момент.       — Мо Жань, я… я…       Чу Ваньнин кончает, дрожа, его глаза закатываются к затылку.       Его сердце все еще пытается успокоиться, когда Тасянь-цзюнь наклоняется, чтобы поцеловать его, передавая солоноватый вкус. Но на этот раз поцелуй нежный, ленивый и медленный, и Чу Ваньнин не может не ответить, вздыхая в ответ.       Тасянь-цзюнь удовлетворенно хмыкает. Как по щелчку, атмосфера самодовольства и уверенности возвращается в десятикратном размере.       — Моя очередь.       Твердые руки хватают его за бедра, переворачивая. Чу Ваньнин стонет, вцепившись руками в простыню, когда Тасянь-цзюнь прижимается губами между его лопаток.       Он скорее чувствует, чем слышит смех Тасянь-цзюня, дуновение воздуха на своей коже.       — Тебе нравится мой рот, да?       Чу Ваньнин качает головой, или пытается это сделать, но Тасянь-цзюнь проводит влажным следом по изгибу его спины, облизываясь, и он теряется в ощущениях, потрясенный.       — Посмотри-ка, ты снова возбужден, — пальцы Тасянь-цзюня обхватывают его член, и с губ Чу Ваньнина срывается самый бесстыдный звук. — Но пока ты не можешь кончить, — голос Тасянь-цзюня становится грубым, губы прижимаются к плечу Чу Ваньнина, когда он проводит большим пальцем по головке, где собирается предэякулят, дразня. — Пока я тебе не разрешу.       Это уже слишком, то, как Тасянь-цзюнь внезапно оказывается повсюду — единственное, на чем может сосредоточиться Чу Ваньнин.       — Мо Жань, остановись, — хнычет он, умоляя о передышке. Руки дрожат, за секунду до того, как его бедра приподнимаются, и Тасянь-цзюнь прижимается к нему сзади. И Чу Ваньнин впервые чувствует, как твердый член Тасянь-цзюня прижимается к его заднице.       Твердый, толстый и невероятно большой.       Он рефлекторно сжимает ягодицы, когда колено Тасянь-цзюня проникает в пространство между его бедрами, разводя их в стороны. Однажды импульсивный клиент обескуражил его. Слишком хорошо он помнит тот внезапный разрыв, ощущение, будто что-то рвется внутри. С тех пор Чу Ваньнин не поощрял этого, оставлял флаконы с маслом и бальзамами на доступном расстоянии, иногда по привычке растягивая себя перед клиентами.       У него нет выбора с Тасянь-цзюнем.       Который слегка ложится на спину Чу Ваньнина.       — Ты продолжаешь звать меня по имени, но я до сих пор не знаю твоего.       Глаза Чу Ваньнина закрываются, ресницы касаются его щек. Никто так не спрашивал об этом с тех пор, как ему исполнилось четыре года. Морокоси, Караута, Сакаки — но только не его настоящее имя. Просто его личности, привыкшие приспосабливаться и выживать. Принадлежать кому-то и, наконец, чего-то стоить.       — Чу Ваньнин, — бормочет он. — Я Чу Ваньнин.       Тасянь-цзюнь выдыхает и этим щекочет затылок Чу Ваньнина.       — Ваньнин, — говорит он, и Чу Ваньнин тут же понимает, почему Тасянь-цзюнь так реагирует, когда его зовут по имени. Он боится, что может распасться, когда Тасянь-цзюнь так говорит, его голос становится мягким и благоговейным. Будто он редкий драгоценный камень, который стоит всего на свете.       — Пожалуйста, — говорит Чу Ваньнин, прежде чем успевает остановиться. — Пожалуйста… — он не знает, чего хочет, не знает, о чем просить. Все, что он знает — это то, что он хочет, по-настоящему хочет, впервые в своей жизни.       Он скулит, когда Тасянь-цзюнь отстраняется.       Он точно хочет не этого.       Чу Ваньнин уже собирался позвать Тасянь-цзюня, попросить его вернуться и прикоснуться к нему губами — к нему, в него, куда он только пожелает — когда Тасянь-цзюнь вернулся, его руки скользили по бедрам, член скользил между его бедер…       — Черт, с тобой так хорошо.       Чу Ваньнин стонет, когда головка члена Тасянь-цзюня упирается в его яйца. Он приподнимет бедра, чтобы угол был получше, и Тасянь-цзюнь снова ругается, усиливая хватку.       Они замирают, переводя дыхание, затем Тасянь-цзюнь подается вперед, двигая бедрами, и ох, это похоже на дразнящее прикосновение, влажное скольжение и густой жар между его ног, но осознание того, что Тасянь-цзюнь смазал себя, что он не зверь, каким казался вначале, заставляет какое-то чувство ярко вспыхнуть в груди Чу Ваньнина. Чувство, которое побуждает его крепче обхватить Тасянь-цзюня бедрами, мягко прижаться.       — Ваньнин, — говорит Тасянь-цзюнь и толкается, и Чу Ваньнин вздрагивает под ним. — Ваньнин, кончи для меня.       Это приказ, длинные пальцы обхватывают член Чу Ваньнина, когда он отдается.       И Чу Ваньнин не может не подчиниться. Он дрожит, когда Тасянь-цзюнь кончает вместе с ним, орошая его бедра белым горячим семенем.       Ошеломленный Чу Ваньнин смутно чувствует, как Тасянь-цзюнь укладывает его на постель, нежно обнимая. Чувствует, как Тасянь-цзюнь обвивается вокруг него, покрывая влажными поцелуями его лицо, шею, плечи.       — Мой, — вздыхает Тасянь-цзюнь.       Сердце Чу Ваньнина замирает.       Они так и засыпают, прижавшись друг к другу, пока слуга в дверях дрожащим голосом не спрашивает, не желают ли хозяин и его гость пообедать.       Чу Ваньнин понимает, что двери открыты, но слишком поздно.

———

      Тасянь-цзюня нет дома почти каждый день, большую часть дня.       Чу Ваньнин находит полки с японскими текстами и проводит время, просматривая их у окна, за которым растет цветущее дерево хайтан, которому еще только предстоит распуститься. Времена года сменяли друг друга, пока он был в Ран, течение времени никогда не замедлялось. Но теперь он может смотреть на дерево и любоваться бледными розовыми пятнами на темных ветвях. Теперь он может глубоко дышать и ощущать приятный запах приближающейся весны.       Слуги хорошо за ним ухаживают, не поднимая глаз от земли. Они подают ему блюда и предлагают маленькие тарелочки с десертами в перерывах между едой, готовят для него шелковые халаты и даже приносят кото, чтобы он мог поиграть на досуге. Но в тот день Чу Ваньнину не терпелось писать, в его голове всплывали стихи из классических поэм, когда он смотрел в окно, поэтому он попросил кисти, чернила и бумагу, и слуги поспешили выполнить его просьбу.       Таким Тасянь-цзюнь и застает его позже: голова опущена, рука водит кистью по бумаге.       — Ваньнин.       Чу Ваньнин замирает на полуслове, когда Тасянь-цзюнь прижимается к нему, интимным жестом кладя подбородок ему на плечо. Он уже привык к внезапному вторжению в пространство, к теплу, окутывающему его, как только Тасянь-цзюнь возвращается. Будто Тасянь-цзюнь ждал и думал об этом моменте весь день, не в силах больше оставаться в стороне.       — Ты вернулся, — говорит Чу Ваньнин.       — Ты даже не заметил, когда я вошел, — ворчит Тасянь-цзюнь, и Чу Ваньнин позволяет легкой улыбке тронуть его губы. За развязностью и нескончаемым высокомерием Тасянь-цзюня скрывается ребячество, которое он находит милым.       — Я слишком сосредоточился, — говорит ему Чу Ваньнин.       — На чем?       — На стихотворении Мацуо Басе, — Чу Ваньнин откладывает кисть и разглаживает бумагу. Все еще влажные иероглифы выделяются аккуратным элегантным почерком. — Очень кратко — /Отблеск цветов на верхушках деревьев / В лунную ночь.       Тасянь-цзюнь фыркает.       — Я его не знаю, мне все равно, — он утыкается носом в шею Чу Ваньнина и оставляет там поцелуй. — Если ты собираешься писать, напиши что-нибудь поинтереснее.       Чу Ваньнин вздыхает с ноткой раздражения в голосе.       — Например?       — Твое имя.       Пораженный Чу Ваньнин поворачивается и смотрит на него.       — Что?       Губы Тасянь-цзюня растягиваются в ухмылке.       — Я хочу знать написание твоего имени.       Чу Ваньнин пытается уловить в этом шутку, игривый блеск в глазах Тасянь-цзюня. Не найдя ничего смешного, он молча берет кисть, обмакивает ее в чернила и осторожными движениями запястья проводит по странице. Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз писал свое имя, поэтому он запинается на одном иероглифе и чуть не пропускает росчерк на другом.       Когда он закончил, Тасянь-цзюнь протягивает руку и проводит пальцем по строчке рядом с его именем.       — Чу, Вань, Нин, — медленно читает он, произнося каждое слово, будто запечатлевая его в памяти.       Чу Ваньнин краснеет. Чем больше Тасянь-цзюнь произносит его имя, тем меньше он реагирует. Но когда Тасянь-цзюнь произносит его с такой страстью, словно непристойное слово в постели, Чу Ваньнин не может не отреагировать на имя, чувствуя прилив жара.       Несмотря на плотный график Тасянь-цзюня, с тех пор, как Чу Ваньнин приехал, у них было бесчисленное количество занятий сексом. Каждую ночь они прижимаются друг к другу, их сердца бьются, звук их дыхания наполняет воздух. Тасянь-цзюнь ни разу не вошел в него, но они проделали почти все остальное — кончали почти на всех поверхностях, на самого Чу Ваньнина — так что он перестает удивляться почему, перестает задавать вопросы.       В конце концов, ясно, что Тасянь-цзюнь не перестал хотеть его. У него свои причины избегать проникновения, какими бы они ни были.       — Как пишется твое имя? — спрашивает Чу Ваньнин, подавляя свое желание.       Тихая вибрация прокатывается по телу Тасянь-цзюня.       — «Мо» означает «чернила», а «Жань» — «гореть».       Он, безусловно, хорошо разжигает огонь, размышляет Чу Ваньнин. Во многих отношениях.       — Почему ты сменил имя?       Настала очередь Тасянь-цзюня вздрогнуть, и Чу Ваньнин почувствовал, как его сердце сбилось с ритма.       После долгой паузы он заговорил.       — Потому что я подумал, что оно, скорее всего, привлечет т… — Тасянь-цзюнь замолкает и резко выдыхает, — внимание людей.       Чу Ваньнин решает не обращать внимания на поспешное исправление.       — Больше, чем «Мо Жань»?       Еще одна пауза, затем кивок.       Чу Ваньнин видел иероглифы «Тасянь-цзюнь» на конвертах, адресованных ему. Наступающий на бессмертных. Подходящее имя для амбициозного молодого купца, который за столь короткий промежуток времени стал главой в торговле. Но…       — Мне больше нравится «Мо Жань», — говорит Чу Ваньнин. Тасянь-цзюнь крепче обнимает его за талию. — В этом имени есть мягкость, которой не хватает «Тасянь», чувство страсти, пропитанное верностью и ученостью.       Какое-то мгновение Тасянь-цзюнь просто обнимает его, ощущая тепло, а трепетное дыхание колышется на шее Чу Ваньнина. Затем его пальцы скользят по подбородку Чу Ваньнина, запрокидывая его голову для глубокого страстного поцелуя.       — Черт, — шипит он, и резкий звук отдается прямо в члене Чу Ваньнина. — То, что ты делаешь со мной…       Они не возвращаются в свои покои.       Чернила разбрызгиваются по полу, кисти и бумага разлетаются в стороны, когда Тасянь-цзюнь сметает все и кладет Чу Ваньнина на стол, одним движением срывая с него пояс. Развязывает свой пояс, прежде чем опуститься на колени и впиться губами в нежную кожу бедер Чу Ваньнина.       Чу Ваньнин знает, что у него наверняка останутся следы, синяки в форме губ и пальцев Тасянь-цзюня. От этой мысли желание вскипает глубоко в его животе, вызывая бесстыдный стон, когда Тасянь-цзюнь раздвигает его ягодицы, медленно, дразняще облизывая дырочку.       Вскоре он со вздохом выгибается на столе, язык и пальцы Тасянь-цзюня глубоко внутри него. Вскоре Тасянь-цзюнь кончает на него, поглаживая рукой член, пока не оставляет на бледной коже еще одно украшение, с именем Чу Ваньнина на губах.       — Господин, — раздается тот же дрожащий голос от дверей. — На ужин мы приготовили любимые блюда господина Чу, как вы и просили…       Снова открыто.       — Я же говорил, всегда сначала проверяй двери, — отрывисто произносит Чу Ваньнин, и раздражение в его голосе ослабевает.       Тасянь-цзюнь тихо смеется.

———

      Приходит весна, и распускаются цветы.       Если бы Чу Ваньнин был доволен Ран, он мог бы быть… счастлив с Тасянь-цзюнем.       Он все еще переменчив, все еще мелочен, все еще полон такой уверенности, какой не должен обладать ни один мужчина.       Но в нем есть проблески доброты, очевидные по тому, как он удовлетворяет все потребности и чаяния Чу Ваньнина, не требуя признания. И Чу Ваньнин наслаждается тем, как светлеет его лицо, мягкое и довольное каждый раз, когда произносят его имя — Мо Жань, подойди, посмотри; Мо Жань, что ты думаешь по этому поводу; Мо Жань, Мо Жань, Мо Жань.       В именах есть что-то такое, что тоже затрагивает Чу Ваньнина, когда его зовут, а губы Тасянь-цзюня любовно изгибаются в улыбке. После целой жизни, полной имен, Чу Ваньнин, наконец, снова стал собой, и теперь его хотят, любят и принимают таким, какой он есть.       Именно поэтому, помимо всего прочего, Чу Ваньнин решил остаться с Тасянь-цзюнем. До тех пор, пока он будет принадлежать этому мужчине.       На этой неделе Тасянь-цзюнь отсутствует. Но он пишет каждый день, и Чу Ваньнин видит Тасянь-цзюня в письмах, в его неуклюжем почерке и тягучих речевых оборотах. Целый абзац он рассказывает о глупости, с которой сталкивается повсюду, о некомпетентности. Остальная часть письма превращается в сплошную грязь, начиная с того, как сильно Чу Ваньнин, должно быть, скучает по нему, по его талантливому рту и рукам, и заканчивая яркими наглядными подробностями того, что бы он сделал, если бы Чу Ваньнин был рядом.       К стыду Чу Ваньнина, он потерял счет тому, сколько раз его рука поднималась, чтобы прикоснуться к себе, пока он читал его письма. Время от времени он откидывал голову назад, вздыхая, поглаживая себя, представляя, как темные глаза Тасянь-цзюня смотрят на него, как губы Тасянь-цзюня крепко обхватывают его член.       Он не пишет об этом в ответах.       В последний день поездки Тасянь-цзюня Чу Ваньнин решает преподнести ему сюрприз — что-нибудь маленькое и вышитое. Он просит прислугу показать ему образцы любимых цветов и узоров Тасянь-цзюня, чтобы знать, с чего начать. Как всегда, они быстро подчинились и в мгновение ока принесли целую коробку с образцами в его комнату.       Опустив взгляд в пол, слуга, который принес их, выбирает что-то и раскладывает на столе, чтобы Чу Ваньнин мог это увидеть.       — Это величайшее сокровище господина, — говорит она.       Это платок. Шелковый, бледно-голубого цвета.       В углу на кандзи вышито «Ран».       В груди у Чу Ваньнина становится горячо и тесно.       Он думает о больших распахнутых глазах, круглых щеках, покрытых коркой грязи, о невинности и искренней решимости, горящих ярко и неистово, как солнце в полдень.       Он думает о цветке хайтана, слегка придавленном, лежащем на ладони.       Милый господин. Возьмете меня в слуги?       Я обещаю, что смогу заставить вас улыбнуться.       Настоящей улыбкой, не такой, как эта.       Я вас не забуду.       Ошеломленный Чу Ваньнин едва вспоминает, что нужно было отослать слугу, и та на коленях выходит из комнаты и бесшумно закрывает за собой двери.       Неужели Тасянь-цзюнь…?       Но почему он не сказал? Зачем держать их встречу в секрете? Возможно, он случайно купил платок в лавке Ран, довольно распространенном в Японии.       И все же в этом есть смысл. То, как взгляд Тасянь-цзюня задержался на засушенном цветке в рамке, то, как Тасянь-цзюнь реагировал на любое упоминание о нем. Почему Тасянь-цзюнь выбрал именно его из всех куртизанов, которых он мог купить в Маруяме.       Чу Ваньнин касается кандзи подушечкой указательного пальца.       — Все это время, — шепчет он, — ты пытался заставить меня улыбнуться?       Дерево хайтан, полки с японскими книгами, кото, письменные принадлежности, его любимые блюда, закуски, десерты. Даже его комната, оформленная в точном соответствии с его покоями в Ран.       Со мной ты ни в чем не будешь нуждаться.       Чу Ваньнин на мгновение задерживается на платке, прежде чем взять коробку для шитья.       Теперь он знает, что подарить Тасянь-цзюню.

———

      Когда Тасянь-цзюнь возвращается, Чу Ваньнин сидит за своим кото, его пальцы плетут мелодию, которая то взмывает ввысь, то опускается и звучит задумчиво. Он поднимает взгляд, чтобы встретиться с Тасянь-цзюнем, уголки его губ приподнимаются, и мелодия меняется, переходя на радостные, высокие ноты.       — Добро пожаловать домой, Мо Жань.       Улыбка Тасянь-цзюня сияет.       — Я все еще предпочитаю цинь, — фыркает он, наклоняясь, чтобы украсть поцелуй.       Чу Ваньнин позволяет ему.       — Я всегда хотел научиться.       — Тогда к завтрашнему дню у тебя будет цинь, — заявляет Тасянь-цзюнь.       Чу Ваньнин больше не может игнорировать тихую волну чувств в своей груди. Они таились где-то в глубине его души и проявлялись каждый раз, когда Тасянь-цзюнь демонстрировал свое стремление угодить, хорошо скрытое за маской гордости.       Правда сделала это чувство намного сильнее.       — У меня есть для тебя подарок, — говорит Чу Ваньнин.       Ему требуется некоторое время, чтобы успокоить ликующего Тасянь-цзюня, чьи руки, как по маслу, тянутся к поясу его мантии. В самом деле, может ли человек быть более целеустремленным? С большой неохотой и раздраженным рычанием Тасянь-цзюнь позволяет ему отстраниться, чтобы взять подарок.       Чу Ваньнин выбрал что-то простое, что, как он надеется, сможет передать его чувства. То, что он знает.       У Тасянь-цзюня перехватывает дыхание, когда Чу Ваньнин поднимает вещь, чтобы он мог увидеть: шелковый синий платок, обрамленный цветами хайтана, имя «Мо Жань», вышитое аккуратными белыми буквами рядом с «Ран».       — Ты… — он сглатывает, голос слегка дрожит. — Как ты…       — Один из твоих слуг принес его мне, — говорит Чу Ваньнин.       Тасянь-цзюнь сжимает челюсти, а затем начинает двигаться, направляясь к открытым дверям. Инстинктивно Чу Ваньнин хватает его за руку, игнорируя убийственный взгляд, который бросает на него Тасянь-цзюнь.       — Куда ты?       — Наказывать дурака, который рылся в моих вещах, — шипит Тасянь-цзюнь.       — Я сам попросил, — резко говорит Чу Ваньнин. — Я попросил образцы твоих любимых цветов и узоров.       — Это не дает им права, — рычит Тасянь-цзюнь, вырывая руку из его хватки. — Особенно это. Ты не должен был узнать!       Из всех реакций, над которыми думал Чу Ваньнин, эту он совсем не ожидал.       Гнев полыхает в нем, пламя пожирает его изнутри, пробирает до костей. Он должен был догадаться. Великому и могущественному Тасянь-цзюню стыдно за то, что он подумывал о том, чтобы служить куртизану, что он знает о его глупых прошлых начинаниях.       В своей растущей симпатии к Тасянь-цзюню он принял подарок за сентиментальность и тоску.       — Почему? — огрызается он. — Зачем скрывать это от меня? Зачем хранить платок, если тебе так стыдно? Или это побуждает тебя добиваться большего, чем никчемного, запятнанного…       — Я думал, ты меня бросишь, — рявкает Тасянь-цзюнь.       Слова застревают у Чу Ваньнина в горле.       — Что?       — Я думал, ты бросишь меня, если узнаешь, — снова произносит Тасянь-цзюнь, уже мягче. Он прерывисто вздыхает и отводит взгляд. — Я упорно трудился, чтобы попасть сюда. Чтобы стать Тасянь-цзюнем, чтобы стать достойным тебя. Мадам, куртизаны, даже гейши… они набрасывались на меня, пресмыкаясь, как собаки, чтобы привлечь мое внимание. Но ты… ты другой. Мне пришлось забрать тебя из Ран, прежде чем ты, наконец, обратил на меня внимание. Я хотел, чтобы ты увидел мое состояние, мою ценность, все, чего я достиг, своими глазами.       Он издает странный звук, нечто среднее между смехом и сдавленным стоном; Чу Ваньнин холодеет от этого.       — Зачем тебе смотреть на человека, который был грязным уличным мальчишкой с цветком, который сорвал с чужого дерева?       Ушел Тасянь-цзюнь, его заменил Мо Жань. Испуганный, одинокий Мо Жань, который всю свою жизнь искал способ угодить Чу Ваньнину и сделать его своим.       — Я сохранил цветок, — тихо говорит Чу Ваньнин.       — Я знаю, — бормочет Тасянь-цзюнь. — Потому что тебе нравятся цветы хайтана.       — Это не единственная причина.       Тасянь-цзюнь смотрит на него, уголки его глаз краснеют. Он колеблется, затем тихим голосом спрашивает:       — А какая еще может быть причина?       — Он дал мне надежду, — говорит Чу Ваньнин. — Потому что ты дал мне надежду.       Выражение лица Тасянь-цзюня меняется, и Чу Ваньнин наконец-то замечает это, выражение, которое промелькнуло на его лице и исчезло так же быстро, как и появилось. Будто он не может поверить, что Чу Ваньнин здесь, с ним, будто он никогда и не поверит.       Чу Ваньнин поднимает руку и проводит ею по щеке Тасянь-цзюня.       — Ты построил себе достойную жизнь. Но я остался здесь не ради Тасянь-цзюня, его денег или достижений. Я здесь ради Мо Жаня. Милого, доброго Мо Жаня, который подарил мне цветок и дал обещание, которое он более чем выполнил.       Тасянь-цзюнь снова издает сдавленный звук, дрожа.       — Мо Жань, — Чу Ваньнин улыбается ему. — Мо Жань, я смотрю.       Тасянь-цзюнь, нет…       Мо Жань обнимает его и плачет.

———

      На этот раз никакого безумия. Никаких попыток сорвать одежду и отчаянных поцелуев, только уверенность в том, что Мо Жань прижимается к его бедрам, что губы Мо Жаня на его, мягкие, сладкие и медленные.       Снимая одежду, Чу Ваньнин ложится на кровати, и Мо Жань следует за ним, вжимаясь в простыни, прижимая колени к бокам. Он проводит рукой по завитку волос у виска Чу Ваньнина, спускаясь по изгибу его шеи, к линии ключиц. Наклоняется, чтобы проделать тот же путь губами, руки сжимают бедра Чу Ваньнина, пальцы по пути задевают его соски.       Чу Ваньнин вздыхает, его руки гладят лопатки Мо Жаня, спускаются по линии его позвоночника. Благоговейные прикосновения Мо Жаня — то, как он смотрит на него, излучая тепло и нежность — заставляют что-то внутри него раскалываться, и то же самое чувство разливается у него между ребер. Когда-нибудь ему придется поделиться этим чувством с Мо Жанем на словах, но сейчас, пока, он показывает его Мо Жаню своими улыбками, своими поцелуями.       В том, как он сжимает основание члена Мо Жаня, его пальцы теплые и уверенные.       — Хочу, — выдыхает Мо Жань. — Ты…       Чу Ваньнин гладит его, кривя губы, когда Мо Жань дрожит и прижимается к его руке. Он не в первый раз трогает Мо Жаня, но впервые делает это без просьбы. В любой другой вечер он был бы смущен смелостью своих поступков, полным отсутствием стыда. Но не сегодня.       Сегодня он точно знает, чего хочет.       — Войди, — говорит Чу Ваньнин.       Мо Жань смотрит на него с отвисшей челюстью.       — Я думал, ты не захочешь… после стольких лет в Ран…       А, так вот почему?       Чу Ваньнин смеется, а Мо Жань краснеет и надувает губы, прежде чем наклониться, чтобы проглотить его вздохи в глубоком поцелуе.       — Нам нужно многое обсудить, — говорит он ему в губы.       Настала очередь Чу Ваньнина покраснеть, и Мо Жань притянул его к себе, приподнимаясь, чтобы дотянуться до флакона, стоявшего у кровати. Они без слов решили, что будет проще оставить его там, даже если они окажутся в другом месте. (Как часто и случается.)       Прикрыв глаза, он наблюдает, как Мо Жань открывает крышку, смазывая пальцы маслом. Эту часть они проделывали миллион раз, и она ему знакома. И все же его пульс учащается, когда он ощущает, как пальцы Мо Жаня обводят его вход, а ресницы трепещут на щеках.       — Ваньнин, — выдыхает Мо Жань, и взгляд его возвращается, полный удивления.       Каким открытым, каким уязвимым он бывает, когда он не Тасянь-цзюнь.       Чу Ваньнин хочет сказать Мо Жаню, что ему повезло, что Мо Жань — красавец, который заслуживает гораздо большего. Но он теряет дар речи, когда Мо Жань вводит палец внутрь; вынимает и вставляет его снова, глубже. Издает стон, когда Мо Жань вставляет второй палец. Проникновение нежное, медленное, в отличие от резких грубых толчков, вызванных потребностью и отчаянием. Потому что теперь у них есть время побыть вместе, и Мо Жань знает, что Чу Ваньнин никуда не денется.       Чу Ваньнин прикусывает нижнюю губу, когда Мо Жань снова тянется за маслом, пачкая пальцы и ладонь. Дрожащим голосом выдыхает, когда Мо Жань берет свой член в руки и пристраивается.       Мо Жань большой.       Чу Ваньнин знает об этом, помнит каждый раз, когда он задыхался от объема Мо Жаня и неловко растягивал губы, пытаясь вобрать его в себя целиком.       Поместится ли?       Мо Жань останавливается, нахмурив брови. У него всегда было шестое чувство, способное распознать дискомфорт Чу Ваньнина.       — Если ты не хочешь…       — Я хочу, — говорит Чу Ваньнин, прежде чем его предательский разум меняет курс. — Я хочу, но не мог бы ты… — его взгляд скользит вниз, к члену Мо Жаня, и у него пересыхает в горле при виде него. Что он может? Двигаться медленнее? Овладеть им неглубокими толчками? Он не уверен, что говорить; годы, проведенные в качестве первоклассного куртизана, совсем не подготовили его к этому.       — Все хорошо, — Мо Жань целует его в лоб. — Мы можем остановиться в любое время.       Ах да.       С Мо Жанем у него есть такая возможность.       Чу Ваньнин кивает, совершая едва заметное движение.       И вот Мо Жань прижимается к его входу — вжимается, глубже, дальше, дюйм за дюймом, и Чу Ваньнин чувствует, как растягивается, раскрывая пространство для Мо Жаня, как сжимается его дырочка вокруг толстого ствола. Его сердце бешено колотится, но он слишком давно не испытывал ничего подобного — не чувствовал себя таким полным — поэтому он не может удержаться и двигает бедрами, чтобы прогнать это ощущение, получить еще больше.       Мо Жань с шипением выдыхает, крепко сжав губы.       — Не надо, — хрипит он. — Если ты будешь так двигаться, я…       Чу Ваньнин смотрит на него снизу вверх, щеки раскраснелись, глаза превратились в щелочки.       Мо Жань выругался, а потом вошел до основания, и рот Чу Ваньнина открылся от изумления, из него вышибло дух.       — Ваньнин, — говорит Мо Жань, дрожа. — Ваньнин, я сделал тебе больно, я…       — Я в порядке, — выдавливает из себя Чу Ваньнин. Он не в порядке, но скоро будет. — Просто… двигайся.       Мо Жань облизывает губы и кивает. Затем он начинает двигаться, врывается и раскрывает его еще больше, уткнувшись лицом в изгиб шеи Чу Ваньнина, дыхание становится горячим и учащенным, когда он бормочет:       — Ваньнин, баобэй, так туго, так хорошо, так идеально…       Баобэй. Сокровище.       Новое имя.       Чу Ваньнин обвивает руками шею Мо Жаня, и каждый раз, когда Мо Жань полностью входит в него, из него вырываются бесстыдные звуки. Он не обращал внимания на ласковые прозвища, которыми его называли клиенты, зная, что он всего лишь предмет роскоши, используемый для их развлечения. Но прозвище Мо Жаня он хочет сохранить и запомнить. Прижать к своей груди и беречь до последнего вздоха.       — Баобэй, Боги, как ты меня втягиваешь… я, нгх, должен был взять тебя давным-давно…       — Прекрати болтать, — фыркает он. Мо Жань смеется и находит место, из-за которого у Чу Ваньнина под веками взрываются фейерверки. Он находит его и толкается в него, снова и снова, пока Чу Ваньнин не кончает, а Мо Жань не следует за ним, крепко прижав руки к бокам.       Мо Жань не выходит. Просто падает на него сверху, липкий и переводящий дыхание, чувствуя, как колотится его сердце.       Чу Ваньнин мог бы пожаловаться, но он тоже переводит дыхание и приходит в себя после случившегося. Он запускает пальцы в шелковистые пряди Мо Жаня, нежно поглаживая его по голове.       Мо Жань вздыхает, совершенно удовлетворенный.       Они засыпают, Мо Жань лежит на груди Чу Ваньнина, рука Чу Ваньнина покоится на затылке Мо Жаня, когда в его голову приходит мысль.       — Мы закрыли двери? — спрашивает Чу Ваньнин в наступившей тишине.       — Да, — отвечает Мо Жань спросонья. — Как только мы вошли.       Чу Ваньнин улыбается.

———

      Цинь прибывает на следующий день вместе с учителем и целой коллекцией музыкальных партитур.       Чу Ваньнин просит предоставить китайские тексты в дополнение к различным преподавателям, хорошо разбирающимся в китайской истории, экономике, культуре и управлении. Мо Жань быстро находит учителей за три дня и договаривается о встрече в присутствии слуги.       — Никто не должен встречаться с тобой наедине, пока меня не будет, — отвечает Мо Жань на вопрос Чу Ваньнина. — И я никак не могу наказать твоих учителей за то, что они смотрят тебе в глаза, — он делает паузу. — Или могу?       Чу Ваньнин вздыхает. Он понял, что полностью избавиться от Тасянь-цзюня сложно, особенно если это личность, на которой Мо Жань построил свой успех. Ему с трудом удалось убедить Мо Жаня не пороть бедную служанку, которая принесла ему платок. («Благодаря ей мы знаем правду, Мо Жань». «Как еще другие научатся не вмешиваться в мои дела?»)       Мо Жань притягивает Чу Ваньнина к себе, прижимается губами к его лбу.       — Сыграй для меня, Ваньнин, когда я вернусь. На цине, под деревом хайтан.       Чу Ваньнин кивает. Цветы опадают, но он вернется до того, как они все увянут.       — У тебя все готово?       Запустив руку в складки своей одежды, Мо Жань достает шелковый платок, сверкающий голубым.       — Это все, что мне нужно, — самоуверенно заявляет он, прежде чем убрать его обратно и жестом велеть слугам забрать его сумки.       Чу Ваньнин провожает его до входа.       — Я буду здесь, — говорит он.       Мо Жань мягко улыбается, когда наклоняется для поцелуя.       — Я знаю.

———

      Чу Ваньнин привык, что его называют многими именами.       Теперь у него их два.       И он никак не хочет привыкать их слышать.