I will leave a light on

Tom Walker — Leave a Light On

Оулу

— Давно не виделись. Йоэль не был в родных краях действительно давно. Последние четыре года были сумасшедшей гонкой на выживание, и далеко не всегда удавалось вовремя вписаться в поворот. Его трасса поганой кривой вела к мечте через аварийные участки, крутые подъемы американских шоссе, смертельные превышения скорости и редкие, едва заметные ровные полотна, где удавалось вдохнуть полной грудью. Хокка заносило, и заносило чаще, чем остальных. Стоя на берегу водной глади в полной тишине, он наконец готов был признать: где-то в середине пути его тормоза отказали. Он не справлялся. Не справлялся с бессонницей, затянувшейся на несколько лет, не справлялся с обрушившейся славой, с бесконечными гастролями, с внезапно начавшимися отношениями и собственным эго. Последнее все чаще трепало по плечу, натягивая оголенные нервы, что неминуемо приводило к конфликтам с группой. Поначалу реки алкоголя, недосыпы, таблетки и безудержный секс в гримерках казались чем-то забавным, неким атрибутом настоящей рок-звезды — а он ведь самый настоящий, Алекси все время это твердил. Вот только повзрослевший Хокка видел истину так же четко, как свое отражение на поверхности реки: Он заигрался. Слился с собственной маской, которую носил долгие годы, как Веном, и сам с трудом отличает, где — тот маленький Йоэль, что любил играть на гитаре, а где — звезда, что врет даже самым близким. Врет Алекси. Возвращаться в столицу, где в их квартире его ждет перкуссионист, не хотелось. Блондин пытался, честно пытался удержать руль, но тупо, банально не вывозил. И врать о своих чувствах, нагло заглядывая в глаза напротив, просто не мог. Ни Алекси, ни парням, ни фанатам в толпе — и тем более самому себе. Отчаянно, до дрожи в коленках хотелось соскочить с трассы, влететь наконец в отбойник и обнулиться. Вернуться к самому себе, отыскать его, где бы это его «я» ни пряталось. Но решать проблемы, если уж взялся, Йоэль старался по мере их поступления. Пока стоило вернуться к тому, кто наверняка в это самое время обзванивал госпитали.

***

Хельсинки

В сотый раз проводя дрожащими пальцами волосам, едва не вырывая их с корнями от отчаяния, Алекси тяжело откинулся назад, найдя в прохладной стене комнаты спасительную опору для затекшей спины. Хотелось выть, даром что крупные слезы катились по щекам всего десятью минутами ранее, а истошные вопли уже наверняка слышали все ближайшие соседи. Сердце заходилось в ритме, точно отбивая барабанную дробь, а грудь болезненно сдавливало, отзываясь тошнотой. Сосредоточиться хоть на чем-нибудь, дабы скоротать время и отвлечься, не представлялось возможным: из рук все валилось, а даже самые срочные письма вмиг казались столь же незначительными, сколь его собственные — для Хокка. Блондин не выходил на связь почти сутки, бросив лишь одно короткое сообщение, холоду которого позавидовали бы льды Арктики: «Форс-мажор. Напишу позже» Взор перкуссиониста вот уже несколько часов кряду то и дело падал на диалог в надежде, что там появится что-нибудь новое. Хотя бы гребаный эмодзи. Ничего не предвещало беды. Обыкновенный вечер, коих было немало: Алекси ждал Йоэля, который вот-вот должен был вернуться домой, где их ждали доработки последнего сингла группы. В ноутбуке, уместившемся на коленях, уже открыты все нужные файлы, Рилла спокойно спит в ногах после прогулки, а вместо верхнего освещения — мягкие настенные бра. Вот только Хокка не вернулся. Ни в десять, ни в полночь, ни утром. Сообщил лишь, что жив, красноречиво игнорируя все попытки связаться, пока огонек онлайна мозолил глаза зеленым. «Типичный Хокка, блять», — отчаянно проносилось в мыслях Каунисвеси. Признаться честно, сначала брюнет даже не придал происходящему значения: Йоэль частенько забывал о нем, не считая нужным — или не находя желания? — выходить на связь. Однако видит Бог, так волноваться солист не вынуждал уже давно. Жмурясь в попытке подавить очередной порыв агрессии вперемешку с паникой, что тревожным клубком таилась внутри, Каунисвеси вновь и вновь прокручивал в голове все варианты: возможные, невозможные, даже нападение пришельцев на Хельсинки не стоило отметать. Все казались более, чем реальными, все были похожи на бред сумасшедшего, все могли оказаться правдивыми. «Что, блять, случилось, раз тебе так трудно позвонить?» — скуля в голос от обиды, шептал Алекси, вперив взгляд в экран. Каунисвеси прекрасно знал, по какому сценарию пойдет сегодняшний день. Ответив на срочные мейлы и закрыв пару незавершенных накануне дел, перкуссионист оказался не в состоянии заняться ворохом работы. Не мог сосредоточиться ни на музыке, ни на общении с парнями — осторожно выяснив, не связывался ли с ними Йоэль, и получив отрицательный ответ, парень заволновался еще сильнее, — ни на Рилле, тоскливо снующей туда-сюда по квартире. Знал, что, вернувшись, Хокка наверняка выпалит что-то такое, отчего кровь застынет в жилах и все собственные переживания последних суток вновь окажутся отодвинутыми на задний план, а сам солист продолжит вращаться в суете будней, как ни в чем не бывало. Такой уж он, Хокка: его планета вращается вокруг своей оси. А все, что на соседних, не так важно. Алекси не спал. Запивая обезболивающие крепким чаем, он вспоминал, как от злости и обиды рвал волосы на себе и ткань — на подушке, что пропиталась скупыми мужскими слезами, как просыпался от кошмаров в те несчастные пару часов беспокойного сна, как вскочил от утреннего «напишу позже» и больше не смог найти покоя. Ведь если с Йоэлем что-то случится, брюнет узнает самым последним. Никто из родственников солиста не сообщит ему, попросту не зная об их близких отношениях, а парни поднимут тревогу в чате далеко не сразу, списывая все на сезонное обострение блондина. Столько хотелось рассказать, столько спросить, стольким поделиться. Перкуссионист любил их долгие разговоры обо всем на свете больше, чем что-либо. Минуты, проведенные с Хокка, могли сравниться лишь с теми, что он проводил на сцене перед многотысячной толпой — но это совсем не то же самое. Это другое. Сокровенное. Смахивая слезу, Алекси зашел в заметки, где среди десятка бытовых напоминаний и лирики виднелся файл «для Йоэля», куда мальчишка записывал все, что нужно было непременно напомнить или рассказать блондину. Среди прочего были, например, марка шампуня, который Хокка вздумал купить для убитых вхлам волос, но непременно забыл бы; пара мемов; наброски песни, что они с Нико недавно воскресили из архива; незаданный вопрос о планах на выходные. Почему не сказал все это раньше? «Ты доведешь меня до инфаркта, Хокка», — бросив телефон на кровать, выдохнул перкуссионист. Тревога сменялась раздражением, раздражение — обидой, обиду вытесняла злость. Только за последний час парень испытал весь спектр доступных человеку эмоций, усиливаемых газировками и кофе, что лились рекой. В памяти невольно всплывали моменты их с Йоэлем отношений: и счастливые, и те, от которых хотелось лезть на стену. Солист любил повторять, как сильно Алекси с ним не повезло — и каждый раз получал обиженный подзатыльник, потому как слушать этот бред в очередной раз просто не хотелось. Откуда в блондине необъяснимое стремление решать все за них обоих? Неужели он и впрямь верит, что Алекси — наивное дитя, не понимающее, что происходит? Он понимал и замечал больше, чем казалось. Он видел все, но и молчал обо всем, стремясь сохранить то, что осталось. Но Боги, как с блондином бывало тяжело — вот как сейчас. Сорвавшись с места и в секунду перескочив на кровать, Каунисвеси схватил телефон, в который раз проверяя пропущенные и время в сети. Йоэль не появлялся давно, чертовски давно, порождая в тревожном сознании парня все новые жуткие картины. «Напиши же хоть что-нибудь, черт», — взывал он к зачаткам эмпатии блондина. Набрать выученный наизусть номер — услышать ставшее до боли знакомым «абонент недоступен» — бросить телефон подальше, чтобы не мозолил глаза. Подойти к окну, прижимаясь горячим лбом к холоду мокрого стекла и высматривая там высокий силуэт с влажными белокурыми волосами. Вдруг в этот раз повезет? Сползти вниз, сворачиваясь калачиком в углу спальни и утыкаясь носом в колени. Впасть бы в анабиоз, пока он не появится, обнимая и прохладными губами касаясь щеки. Буквально вчера вечером Алекси был уверен, что солист просто забыл и внезапно завернул в бар, оставшись где-нибудь у Йоонаса. Забыл или плевать хотел на переживания, которыми с ним спешили поделиться. Уже сегодня утром брюнет едва ли не обзванивал госпитали, всерьез волнуясь за жизнь и здоровье неуклюжего и все пускающего на самотек возлюбленного. Наступил момент, когда сил на эмоции не осталось. Ведь прямо сейчас Йоэль вряд ли думает о нем. В конце концов, обессилев, Алекси заснул прямо там, где был — на голом полу спальни, тяжело дыша, пока неуложенные пряди падали на глаза, закрывая его от всего мира. Мира, в котором Хокка последние двадцать часов будто бы не существовало. «Я люблю тебя».

Несколькими часами позднее

Каунисвеси разбудила тяжесть, вдруг обрушившаяся на тело. С трудом приоткрыв глаза, не помня, где он и что вынудило его уснуть в слезах в углу комнаты, Алекси обнаружил себя на постели, бережно укрытым одеялом. По комнате гулял свежий воздух, проникающий сквозь открытое окно. Слегка встряхнувшись, чтобы сбросить с себя цепкие лапы дремы, брюнет потер лицо руками, окончательно приходя в сознание — как дайвер, погрузившись на предельно допустимую для жизни глубину, тяжко всплывает на поверхность. Сразу нельзя, закипишь; постепенно, без резких движений — самое то. Деталь за деталью, пазл последних суток складывался в сознании мальчишки, отзываясь мурашками по телу. Заторможенно выпрямляясь, Алекси открыл глаза, замерев. — Привет, соня, — донеслось с края кровати. Виновато поджимая губы, на покрывале сидел Йоэль. Покрасневший и растрепанный, он по-прежнему был в том же, в чем ушел еще позавчера, лишь кожаная куртка небрежно висела на стуле неподалеку. Все те же ямочки, те же голубые глаза. Но что-то в нем определенно изменилось. Живой. Осязаемый. Прямо здесь, на этой самой кровати. Шквал эмоций обрушился на перкуссиониста, словно цунами, заливая собой все вокруг. — Ненавижу! — бросился он на солиста, крепко обнимая его за шею одной рукой, пока вторая колотила того по груди. Слезы стремительно заливали собой края футболки Хокка, пока тот не шевелился, замерев, подобно статуе. По правде говоря, он и не подозревал, как сильно напугал Алекси — понял лишь тогда, когда обнаружил того в углу квартиры, одного, тихо сопящего на полу от бессилия, с красными глазами и до жути бледным лицом. Укол вины впился под кожу, но ничего, кроме тяжелого вздоха, выдавить Йоэль из себя не мог — ни тогда, ни сейчас. — Тебя не было сутки, — вопил охрипшим голосом мальчишка между всхлипами, пока солист легко гладил его по спине, стремясь хоть немного успокоить, — где ты был, черт возьми? Я думал, что умру. — Алекс, я... — Ты бросаешь меня? — взгляд васильковых глаз, в уголках которых кристаллами замерли слезинки, устремился к нему. — Алекс, послушай… — Давай, блять, сделай уже это. Брось меня. Скажи хоть что-нибудь, ты, трус. Такого надрыва в Алекси он еще не видел. Не слышал точно. Хокка перемолол его в порошок, выжал все соки и использовал повторно — и чего ждал в ответ, благодарности? — Мне нужно было побыть одному, Але. Без тебя, без парней, без связи с внешним миром. Многое хотелось… взвесить. В последний раз. Посерьезнев и даже, казалось, повзрослев лет на десять, Каунисвеси приподнялся, усаживаясь рядом с Хокка. Синие, помутневшие от тоски глаза сосредоточенно смотрели в необычайно ясные Йоэля. — Я ухожу. Вот оно. Хокка режет без ножа, не церемонясь с формулировками. — От меня? — От вас, Алекси. Я ухожу из группы. Каунисвеси смотрел на него не моргая, в упор. Надеялся, что тот просто разводит его. Однако Йоэль был как никогда прозрачен и серьезен. — Я сообщу остальным в понедельник. Тебе говорю сейчас, потому что ты — это… ты. Заслуживаешь знать. Алекси всегда понимал, что Йоэль — чертовы американские горки, где никогда не знаешь, когда сорвешься вниз, а когда систему безопасности тупо заклинит. Хокка то устраивал скандалы из ревности, то забывал о нем напрочь, сливался с разговоров, пропадал — почти всегда. На личном фронте у блондина всегда все катилось к черту — без Алекси он выживет. Но группа? Группа, парни всегда стояли для солиста на первом месте. Гори все синим пламенем, если саундтреком катастрофы будут Blind Channel. В какой момент все изменилось? В какой момент он изменился? И как парень это проморгал? — Я… Какого черта, Йоэль? — нельзя сбивать на полной скорости без предупреждения. — Не ври, что не понимаешь. Ты же все видел: и напряженку в гримерках, и наши с Нико ссоры на студии, и как я не спал по трое суток. Если в самом начале я еще вывозил все это, то теперь… Я качусь в пропасть, а вместо общей с парнями мечты получаю пинки и обвинения за спиной. Оно больше не стоит того. Хокка тяжко далось осознание краха его мечты, не менее тяжко — сказать об этом вслух. Неспроста он выбрал Алекси первой жертвой. Как сообщить то же самое парням и не задрожать — он не знает. Знает, что слишком долго не решался сорвать пластырь. Шагнуть с пьедестала — больно. — Кому, как не тебе это понять, — взглядом искал в брюнете поддержку. Хотя бы в нем. — Кому, как не мне, — тихо вторил тот. Как говорят: первая стадия — отрицание. Каунисвеси не вполне способен осознать так сразу. Гнев, пожалуй, прошел пару минут назад, когда он обрушился на солиста с кулаками. Дальше — торг. Торговаться за Йоэля страшно, когда знаешь, что ничего не выиграешь. Эта птица от него уже упорхнула. — А что будет с нами? — задает наконец вопрос, не дающий покоя. Ответ знает заранее. — Нас больше нет. Прости, малыш. Он был готов. Давно готовился, что Хокка одним прекрасным утром разобьет вдребезги все, что от Алекси оставалось. Последние сутки практически желал этого. Настраивался, нащупывал тропинку, что уведет от бездны после ухода самого дорогого. Но ждать смерти — вовсе не значит ее не бояться. Алекси боялся. Не было нужды спрашивать, почему. Скорее… — Когда? — сглатывая слезы, что текли по лицу, заливая обзор, произнес брюнет. Только одно сейчас имело значение. — Когда ты разлюбил? Его. Их. — Ты не хочешь знать, Але. Но… — ласково поглаживая ладонь Каунисвеси, Йоэль прощался с ним. Ловил, как в последний раз эти синие-синие глаза смотрят на него, как на центр Вселенной, как их обладатель пытается принять неминуемое. Прощался и надеялся, что однажды тот простит его и научится жить дальше. — Я всегда был честен с тобой. Помни это. У тебя все будет хорошо. — Спасибо тебе, — взяв себя в руки, молвил перкуссионист. — Спасибо за эти годы. У него все будет хорошо. У Blind Channel все будет хорошо. Но уже без Йоэля.