Be my cure, Rody

      — Закрой дверь, Роди, и заходи, — Винсент стоит неизменно, сложив руки на груди и ожидая выполнения приказа. Будто даже у себя дома он будет боссом, а не гостеприимным хозяином.       Роди кивает, послушно закрывает дверь, но после приглушенного «на ключ», в скважине проворачивается ключ, а во рту от волнения — язык.       — Но... разве ты не ждешь гостей на свою вечеринку? — Роди снимает джинсовку и вешает на почти пустую вешалку. На крючке у входа висит единственное черное пальто. Хотя странно, кажется, Винсент из тех людей, что кичится чистоплотностью и аккуратностью, и подобную одежду вешает на плечики в своей огромной гардеробной комнате.       — До вечеринки еще достаточно времени, а мне... нужна твоя помощь.       — Помощь?       На тонких губах на миг расплывается ухмылка, но Винсент оборачивается, шагая в сторону широкого проема, на фоне которого его фигура в облегающей черной одежде выглядит совсем утонченно. Там... кухня?       — Но, Винсент, я же говорил, что не умею готовить, — Роди идет следом с глупой усмешкой, и, когда босс взглядывает на него, повернувшись лишь в профиль, по спине пробегают мурашки.       — А я разве сказал тебе готовить? Вроде бы нет.       Винсент останавливается и забирает с кухонной тумбы неглубокую соусницу, а из нее набирает на чайную ложку немного багряного соуса.       — Побудешь моим ртом сегодня.       Роди вскидывает брови то ли от удивления, то ли от смущения из-за такой формулировки, но, раз он хочет работать дальше в этом ресторане, стоит привыкнуть к своеобразной натуре босса.       — Я... хорошо, — неуверенно и все еще озадачено, но побыть дегустатором — неплохо ведь звучит! Роди поднимает руку, чтобы забрать ложку, но ее держат определенно крепче и без желания отдать, и Роди теперь наклоняется к ней всем телом и головой, стараясь не смотреть на Винсента. Движение медленное, осторожное, точно Роди боится, что соус горячий, но он едва теплый, а после обволакивает язык сладкой пряностью. А послевкусие едва жжет остротой.       — Как тебе? — Винсент опускает ладонь с ложкой, словно не желая с ней расставаться, и чересчур внимательно смотрит в лицо.       — М, я... я думаю, это... идеально? — Роди еще никогда не говорил таких слов на блюда своего босса, но сегодня он вправду словно превзошел самого себя. Видимо, его гости безумно почетные. Роди даже улыбается, ощущая в теле приятную тягу интереса к тому, к чему же Винсент приготовил такой потрясающий соус.       Винсент лишь коротко хмыкает, удовлетворенный таким ответом и самим собой, и отворачивается, поднимая клош с широкого блюда. На белой тарелке аккуратно расставлены овощи, словно в хороводе вокруг увенчанного веточкой розмарина стейка. Даже на вид он мягок и сочен, будто сделан из свежайшего мяса теленка. И лишь бесшумно промелькнувшая кровожадная мысль — теленок ведь совсем молод — заставляет Роди на миг отвести взгляд.       Винсент поливает соусом стейк одним профессиональным движением, не пачкая и лишнего миллиметра тарелки, а после капает с кончика соусницы на бортик трижды. И густота не позволяет багряным каплям растечься. Настоящее искусство.       — Сядь за стол, — и вновь звучит приказом к подчиненному, а не гостеприимным жестом к... другу? Хотя дружить с боссом — хорошая ли это идея?       — Это... все, что от меня требовалось? — Роди садится, тихо скрипнув ножками стула по плитке кухни, и наблюдает за Винсом исподлобья, думая, что так выглядит серьезнее и более грозно. Бесстрашно. Но Винсент, даже в роли официанта выглядящий на все пять звезд из пяти, лишь улыбается.       — Конечно нет. Но не бойся, ты потом тоже отдохнешь и развлечешься. А сейчас... — блюдо остается прямо у Роди под носом, и Винс кладет по бокам от него еще и приборы, блестящие начищенным серебром. Настоящее?       — Ты наверняка голоден. Поешь, эта порция специально для тебя. Хоть раз попробуешь что-то с первых рук.       Моих рук.       — Я... я помою руки, хорошо?       Винсент усмехается такой детскости и правильности, хотя с нею согласен — перед его пищей стоит мыть руки, а лучше очистить и разум, дабы распробовать все сполна.       — Сзади дверь и прямо за ней уборная.       Роди кивает и снова скрипит стулом, но так громко и неприятно, что у самого в подкорке будто мурашки толпятся. Он заходит в просторную уборную и тут же включает воду в первой к выходу раковине, упирая взволнованный взгляд в кусок мыла, вспененный мокрыми пальцами.       А Винсент и запахи не чувствует? А как он выбирает себе одеколон? Хотя, кажется, от него никогда ничем не пахнет... Кроме сигарет.       Собственные размышления успокаивают сердце, и Роди поднимает голову, смотря на свое отражение. Такое взъерошенное от спешки, в мятой рубашке и с этими дурацкими закатанными рукавами... Брови хмурятся, и Роди впервые за очень долгое время, если вовсе не за всю жизнь, не рад своей неопрятности. Вымытыми влажными пальцами он прочесывает волосы, приглаживая их назад, оголив один рыжий висок, а после вытирает их и отпускает рукава рубашки к их законному месту у «правильного мальчика». Манжеты теперь застегнуты, и Роди толкает пуговицы в пелти на груди, заправляет рубашку в джинсы и оправляет воротник.       — Ну вот, даже не мальчик, а настоящий джентльмен! — он шепчет себе с улыбкой, уперев кулаки в бока, и тут глаза замечают задний фон. Роди оборачивается и кривится. Это тоже «высокая мода»? Отвратительная ванна. Непрактичная, неудобная, скользкая, огромная на него одного, но... Хотя бы ванна и не протекает.       Роди вздыхает, подумывая о последующем ремонте или даже переезде, если Манон все-таки ответит, а сейчас...       — Ты, вроде бы, руки шел мыть, а не переодеваться.       Винсент подмечает чужую смену в облике с легкой улыбкой, и Роди неожиданно смущенно потирает кончик носа, усаживаясь тихо на свое место. К ужину теперь добавляется бокал красного вина, и Роди застревает взглядом в его ало-янтарном цвете. Действительно хороший алкоголь он не пил давно, а уж на пару с вкусным стейком и подавно. Винсент крутит свой бокал по столешнице тумбы, прижимая к ней плоскую ножку кончиками пальцев, и едва заметно склоняет голову в бок, точно молчаливо спрашивая «почему не приступаешь»?       Роди плавно берет приборы и направляет их на стейк. Давит ножом на корочку, и после ее скромного хруста мясо разрезается, как мягкое масло. Просто безумство кулинарии. Отрезанный кусочек медленно поднимается с вилкой к губам, и Винсент будто выпрямляется от напряжения и желания скорее услышать похвалу от него. Роди жует недолго, но глотает определенно с аппетитом, и его глаза, такие яркие и искренние, наконец смотрят на шеф-повара.       — Это вправду очень вкусно.       Винсент выдыхает бесшумно через нос, ощущая наконец расслабленность, и поднимает бокал, призывая выпить за такой хороший вечер.       Оба жмут бокалы к губам, только вот если Роди выпивает почти половину за раз, Винсент лишь облизывает смоченные губы. Ни сладости, ни горечи, ни жжения. Лишь легкий холодок от того, что бутылка была внизу.       Винсент ставит бокал обратно и легонько проглаживает хрустальную ножку кончиками пальцев. Ему бы хотелось, чтобы Роди смотрел на него. Но, похоже, вкусная еда его сейчас интересует куда больше. Вкусная.       Нет, Роди назвал ее идеальной.       — А что ты будешь готовить гостям?       Винсент поднимает глаза, вырванный из своих приятных мыслей, что не сразу замечает, как улыбается. И чувство напряженных мышц заставляет его очнуться полностью, вернуть маску и снова посерьезнеть.       — Закуски. Они не любят мясо.       — Твои друзья вегетарианцы?       — ...да.       — То есть, такой потрясающий ужин только для меня?       Роди с выбившимися завитыми прядями на лбу выглядит так... хорошо. А с набитыми от жадности щеками вовсе непотребно, и Винсент вспоминает то, ради чего еще был призван Роди.       Кончик языка скользит меж тонких губ, и Винсент щурится едва заметно.       — Только для тебя, Роди.       Винсент подливает вино, встав так близко, что можно было бы учуять аромат стейка, пьянящую сладость вина в воздухе или чужие духи. Да хоть запах собственного мыла, но и это у тела шефа под запретом. Отвратительно и... Обидно.       Как ты пахнешь, Роди? А какой ты на вкус?       Роди глаза не поднимает, только кивает в благодарность за вино и съедает очередной кусок мяса, накалывает на вилку колечко глазированной моркови и отправляет за щеку и его, и Винсент из-за взгляда сверху вниз сильнее сжимает донышко бутылки, но спешно отходит, чтобы не разбить ее. Достаточно ран.       Но, как только Роди выпивает весь бокал, Винсент оказывается тут же рядом, и вино снова плещется в тонком хрустале.       — Мне достаточно, Винс.       И все же Роди голову поднимает. Но в следующий же миг об этом жалеет — так же смотрели на того повара, что неожиданно исчез. Роди опускает резко голову и придвигает бокал к себе, выпивает залпом, чувствуя, как хмельной жар расплывается по мышцам и тяжело давит на мозг. Как же это отстойно — так легко пьянеть.       О, нет, Роди. Как же это прекрасно.       — Ты... закончил с закусками? Дашь попробовать?       — ...да, Роди. Только давай пересядем на диван.       Роди без вопросов, что ему так к лицу, кивает и поднимается с места, забирает со стола почти пустую тарелку — остались лишь овощи, но ее мягко вытягивает из рук Винсент, касаясь своим холодными пальцами. Все такими же холодными, как тогда, когда бинтовал неожиданный порез... И, точно в напоминание о себе, указательный палец слегка покалывает, и Роди потирает его большим.       — Ты же про этот диван, Винс? — Роди спрашивает громко, уже усевшись между мягких подушек, и Винсент ему кивает, принося две большие тарелки: с сырной нарезкой и с вареными яйцами с какой-то начинкой вместо желтка. И это все выглядит настолько просто и недорого в сравнении с тем, что сам Роди съел, что тот едва ли сдерживает смех.       Винсент садится рядом, разделяя их двоих подушкой для чужого спокойствия, и снова оставляет приборы только в своей руке. Яйцо кажется пресноватым и уже подсушенным, будто пролежало больше половины дня, но опьянение не дает распробовать все достаточно, поэтому Роди пожимает плечами.       — Вроде, хорошо.       И сейчас Винсента такой ответ устраивает, потому что он вправду не старался. Он убирает приборы обратно, то тут теперь сам Роди тянется к тарелке с сыром и старается забрать один кубик, но к нему липнет еще кусочек, который так неудачно падает на пол.       — Ох, черт, прости, Винс, я... сейчас подниму.       Винсент следит взглядом за тем, как Роди наклоняется, а потом и вовсе падает коленями на ковер с коротким ворсом. Похоже, кусочек сыра решил поиграть в прятки, потому что Роди не может найти его даже под столом и приходится повернуться к чужим ногам в черных обыкновенных носках. А какие, впрочем, должны быть носки у Винсента? Тот отодвигает ногу, и Роди находит кусочек как раз за чужой пяткой. Забирает его, и что-то ему будто нашептывает поднять голову именно сейчас. Сейчас, когда его лицо оказывается между острых коленей. И пьяный Роди слушается своего внутреннего дьяволенка.       Как все удачно сложилось. Ты сам сделал все правильно, Роди...       Винсент медленно наклоняется, будто не желая спугнуть дикую зверушку, упирается локтем одной руки в колено, а вторую еще медленнее тянет к раскрасневшейся от алкоголя щеке.       Темно-зеленые глаза следят за этим движением, и когда холодные кончики пальцев касаются кожи, Роди заметно отдергивается, но тут же замирает, поднимая взгляд снова на лицо над собой.       — Но... у меня есть девушка.       — У тебя была девушка, Роди. Она тебя бросила. И тебе наконец пора забыться.       — Винсент...       — Ты же хотел повышение, Роди.       — Я хотел его ради Манон. А теперь... — он наклоняется и упирается лбом в острое колено. Винсент тихо вздыхает; его ладонь полностью обнимает щеку, точно стараясь ее собой охладить, а потом тянет за кромку уха, и Роди, шикая от неприятной боли, послушно возвращается в прежнее положение.       — А ради себя ты не хочешь повышение?       Темно-рыжие брови ползут от удивления вверх, взгляд плывет от воспоминаний, и Роди кусает губу.       — ...ты говоришь, как она.       — Извини, Роди, — ассоциация с ней неприятна самому Винсенту, и он извиняется, скорее, перед самим собой за это и обнимает другую щеку своей второй ладонью. Роди в его руках выглядит брошенным щенком, что вот-вот заскулит от тоски по своей хозяйке, и эта картина Винсу... омерзительна. Она не вызывает жалости, только зудящее в пальцах и груди отвращение, даже ярость, и Винсент дает звонкую пощечину. Роди, не себе, конечно же. И Роди, все еще опьяненный алкоголем, но уже не собственной печалью, смотрит на Винса с вопросом.       — Но Манон больше не вернется к тебе.       Хотя сейчас она как никогда ближе, я уверен.       — Винсент... Что мне делать?       Звучит отчаянно, до безобразия безнадежно, потому что Роди не знает, что ему делать со всей своей жизнью, а не конкретно сейчас, в этот вечер и между чужих коленей.       Тонкие нагревшиеся пальцы приглаживают виски, и в груди у Винсента будто что-то просыпается. Что-то теплое и ласковое, что еще сложно назвать заботой или симпатией, но оно точно переросло одержимость и напускную доброту ради красивой картинки и собственного имиджа. В глазах Роди захотелось быть спасителем, хотя Винсент ждал, Винсент надеялся, что спасителем в его жизни будет Роди. Роди и Манон, и их любовь, перекрученная в мясорубке и пережаренная с солью и перцем.       Винсент резко тянет вверх лицо Роди и сам наклоняется ближе, отчего их носы почти соприкасаются. И Винсент изо всех сил старается не согрешить, оставить самообладание хоть на грамм, чтобы не наклонить голову в бок, не двинуться ближе и не прижаться губами к чужим.       Какой ты, Роди, на вкус?       Винсент кусает себя за щеку. Пусть это станем им двоим десертом. А пока...       — Ты сосешь, получаешь повышение и живешь счастливо ради себя одного и любимого. Слышишь?       Роди моргает глупо. Ради себя... Ради Манон, чтобы потом она увидела меня и гордилась мною. Чтобы увидела и полюбила снова.       — Да, шеф.       — Другое дело, Роди.       Винсент откидывается на спинку красного дивана и оставляет лишь одну ладонь на чужом лице, что в следующий миг переползает назад, на рыжий затылок, и давит, чтобы Роди, такой юродивый, наконец поумнел и выполнил все с первой же просьбы.       Может, хоть сейчас ты будешь заткнут.       Пальцы, из которых давно вновь упал кусочек сыра, ползут по худым бедрам вверх и цепляют пояс черных классических брюк. Несмотря на свою худобу, Винсент ремни не носит, и расстегнуть брюки так легко, всего два движения, и под черной тканью еще одна черная ткань.       Роди от очередного давления на затылок наклоняется, прижимается губами к резинке боксеров. Но действие пустое, безвкусное, как все в мире Винсента, и это расстраивает сильнее всего, потому что Роди, такой суматошный, яркий, улыбающийся и шумный, делает это не от чистого сердца.       — Расслабься и развлекись, Роди. Я ведь обещал, что веселье и тебе перепадет, — Винсент говорит низко и тихо, упирается в подлокотник дивана и на кулак кладет щеку, ероша занятыми пальцами рыжие волны волос. И они мягче, чем Винсент предполагал, пускай и касался их уже однажды.       Роди выдыхает рвано, наверное, желая отпустить все мысли и переживания таким способом, и целует в низ живота снова, и жар, такой долгожданный, растекается по телу, заставляет Винса на пару мгновений прикрыть глаза, дабы стать лишь оголенным нервом, ощущением, раз вселенная не отобрала у него хотя бы это. Чувствовать касания и удары, мягкость и твердость, пух и иглы, пусть и Винсент всегда окружает себя вторым... Как он рад, что сейчас получает от первого.       В щели расстегнутых брюк становится тесно, и Роди, заметив это тоже, старается приспустить брюки. Получается не очень — Винсент даже не думает привстать, и потому Роди через всю свою нерешительность все же тянет и белье вниз.       Волосы стягивают. Винсент смутился? Роди хочет поднять голову, но пряди сжимают теперь так крепко, что вот-вот вырвут, и глаза невольно жмурятся.       Все-таки видеть чужой член перед своим носом — дело весьма смущающее. А если знать, что это член босса, и все сейчас происходящее — ради повышения... Кажется, Роди как-то смотрел такой фильм.       Короткий поцелуй на пробу. Ах, точно... Буду твоим ртом, Винс. Горячий язык со все еще оставшимся привкусом вина облизывает стояк, и вязкая слюна оставаться на нем будто не хочет, тянется за языком нитью, и Роди недовольно мычит, пробуя снова. И снова.       И Винсент сходит с ума, кусая кулак. Это ужасно и одновременно так хорошо, но Винс не может позволить себе даже тяжело вздохнуть от ласки. Он выше этого, выше всех плотских утех, выше... такой телесной сладости и единственной отрады в его пресной жизни. Блять.       — Роди...       Роди мычит вопросительно на шепот и чуть приглаживает по стрелкам брюк бедра, но его снова толкают ниже, вынуждая наконец взять в рот. Горячий и тугой, но почти не сопротивляющийся, отчего на сердце у Винса отрада. Медленное движение головой вниз, Роди плавно и неумело вливается в темп, пульсирующий во всем его теле собственным сердцебиением, и старается не тереться зубами. И чем больше он старается об этом думать, быть сосредоточенным на том, чего делать не надо, тем хуже получается то, что делать необходимо. Пальцы сжимают бедра у сгибов, и по гортани снова волной течет вибрация, и Винсент, словно поняв все без слов, расслабляет пальцы в волосах. Пусть делает так, как сам считает нужным.       Роди снова наспех облизывает твердый член от основания до головки и ее обнимает губами, щекотно кружась кончиком языка по ней, уже такой скользкой и безумно горячей. Такое самому Роди нравилось.        Похоже, самостоятельное начало пошло Роди на пользу, и его ласка стала поистине приятной, качественной, и за такую действительно хочется доплатить десятком баксов за час работы официантом. Ох, Роди…       — Попробуешь быстрее?       Не приказывай, а спрашивай. Пусть думает, что его берут на слабо, и оттого сделает все в лучшем виде. Да, Винсент вынес урок.       Роди мычит, будто задумчиво, шумно дышит носом пару раз, а потом неожиданно, наверняка с желанием выбить из-под ног босса землю, берет во всю длину и тут же движет головой вверх, втягивая сильно щеки. И Винс чувствует, как его нервы тянут тоже, точно у куколки-марионетки сгребают все нити в одну охапку и дергают вверх. И вниз… Вверх-вниз, вверх-вниз… Заставляя барахтаться, дрожать и тихо постанывать во вновь прикушенный кулак. И Роди, в голове у которого совершенно пусто сейчас, мычит от усердия, не обращая внимания на свой мокрый подбородок.       Тело окутывает жар, будто бы теперь самого шеф-повара всунули в разогретую духовку, и в ней душно до головокружения. Блюдо вот-вот будет готово, только вместо надоедливого щелчка таймера раздастся долгий и тихий стон в потолок, и десерт…       Винсент откидывает голову назад, вжимает ногти в ладонь, а пальцами сжимает волнистые волосы. Роди давится, но все же ему дают отстраниться, чтобы спокойно принять горьковатую награду и утереть рукавом неаккуратные следы своей работы с подбородка.       Чувства смешанные, как и вкусы во рту, хотя мыслей в голове все еще меньше двух. Все ради повышения и Манон. Колени малость болят, и Роди соскальзывает руками с напряженных бедер, усаживается на ковер полностью, чуть ли не ударяясь затылком о стеклянный стол, на котором лежат одиноко оставленные закуски. Вечеринка…       — Ты всех дождался, Винс?       Но Винсент будто не здесь. Его голова медленно опускается вперед, пальцы на ногах расслабляются, а обе ладони обессиленно падают на внутреннюю сторону бедер. И только спустя пару секунд он щурится, не расслышав туманным сознанием вопрос.       — Что?       — Вечеринка твоя… прошла успешно?       Винсент усмехается и прячет наготу под все теми же двумя слоями черных тканей. Закидывает ногу на ногу и привычно скрещивает руки на груди, и его глаза, изо дня в день выглядящие устало из-за тяжелых бровей и синяков под глазами, кажется, впервые сияют жизнью.       — Сойдет.       Роди опешивает. Сойдет!? Он сгребает с тарелки у своего плеча сыр и кидает в Винса, но тот лишь прикрывает глаза, слегка отворачиваясь. А потом смотрит с немым вопросом.       — Я надеюсь, что завтра я получу втрое больше. Шеф, — и обращение по статусу звучит как плевок. Роди поднимается на ноги и, слегка шатаясь, идет к входной двери. Забирает джинсовку и щелкает все же тем ключом, оставшимся в замочной скважине. Даже странно, если же это была ловушка, почему так легок путь на свободу?       — Если ты опоздаешь, никакой тебе, блять, надбавки, Роди, — Винсент, откашлявшись, отвечает сухо и грубо и смотрит на парня сурово. Как и подобает смотреть боссу на своего непослушного подчиненного. И Роди едва заметно кивает.       В квартире остается Винсент наедине с собой, своими мыслями и… кусочками сыра в складках его одежды. Он поднимает один из сгиба локтя и съедает, тщательно прожевав. Безвкусно, как и прежде.       — Эх, Роди…