На пороге

Когда Анаксагор вышел из ванны, тело обдало холодом. В квартире как обычно было темно из-за задернутых штор и по-зимнему морозно, хотя за окном светило яркое летнее солнце. Наверное, он всего лишь хотел обмануть себя, включив кондиционер на полную мощность и представив, что для него наступила осень, новый учебный год, очередной поток студентов, а затем — зима и сессия. Все, как обычно. На письменном столе, на куче книг и листов, лежали документы, которые Анакса забрал пару недель назад из университета. Выпустился его последний курс. Он в последний раз прошел по этажу, заглянул на кафедру, даже зашел посмотреть, как ректор вручит дипломы, а затем, как все подбросят черные шапки на фоне главного корпуса. Фаенон, увидев его, радостно попросил с ними сфотографироваться. На фото все те же лица, которые Анаксагор видел год за годом за партами. Все же внутри он чувствовал облегчение, что смог довести этот курс до конца, хотя и держался последний год только на силе воли и таблетках, которые скорее работали как плацебо, чем помогали на самом деле. Теперь у него было много времени, чтобы подумать о прожитой жизни, о которой он не жалел. Точнее, немного времени, чтобы убедить себя в том, что он ни о чем не жалел. На улицу выходить совсем не хотелось, поэтому он уже неделю читал статью за статьей, книгу за книгой, забывая про сон и еду, пока не отключался за столом, после чего у него очень сильно болела шея, напоминая, что он все еще был жив. В дверь позвонили. Анаксагор отвлекся, переводя взгляд на часы. Семь пятнадцать. Это совсем ни о чем не говорило: это утро или ночь? Какой сегодня день? Календарь на столе врал ему, показывая май, но он не собирался переворачивать его. Для него время остановилось именно тогда, на выпускном; теперь же его ждало лишь безликое существование без возможности продолжить свои исследования. Он понимал, что, даже если бы взялся за что-то, то довести до конца уже было бы невозможно. В дверь снова позвонили. Тело двигалось тяжело, голова кружилась, а в глазах темнело, поэтому до коридора Анакса дошел наощупь, проворачивая ключ. — Профессор, я не помешал? Что с вами? Он хорошо слышал голос Фаенона, но не мог поднять голову. — У вас так холодно, как в морге, — закрывая дверь, произнес он. — Я купил продукты, сейчас занесу. — А сигареты? — Их тоже, как просили. От Фаенона веяло теплом, напоминающим о том, что снаружи совсем другая жизнь. — У вас в холодильнике только яйца и энергетики, вы хоть что-то ели? — Мм, — только и ответил Анаксагор, медленно проходя на кухню и садясь на стул. — Сигареты… — Сначала мы поужинаем, а потом я вам их отдам. Запах горячей еды подкатил к горлу голодной тошнотой. — Ешьте, питаться кислородом Вы еще не научились, — Фаенон поставил тарелку на стол, — хотя здесь и его нет. Не стесняясь, он прошел по квартире, собирая пустые банки в мусорный пакет, а затем открыл окна, впуская вечерний воздух в затхлое помещение. Бумаги и книги он не трогал, оставляя их на своих местах. Однажды, еще когда они учились в университете, Фаенон впервые пришел домой к Анаксе и автоматически сложил листы в стопку, за что потом стоял на коленях, выслушивая длинную нравоучительную лекцию. На остальной беспорядок Анаксагору было все равно. — Пойдемте пройдемся, сегодня хорошая погода, не так жарко. — Сам иди. Фаенон промолчал, тяжело осматривая худую фигуру, спрятанную под широкой толстовкой, впалые щеки и болезненно бледную кожу, распущенные длинные волосы, карандаш за ухом, пятна кофе на рукавах. Эта борьба была тяжелой, Анакса справлялся по-своему, но Фаенон очень хотел ему помочь: хоть принести продукты, хоть остаться рядом, хоть выслушать любое предположение, любую теорию. Он не хотел его терять и в мыслях постоянно цеплялся за любое воспоминание. Когда Фаенон впервые узнал о болезни, то ни секунды не сомневался, что профессор с ней обязательно справится, ведь он всегда со всем справлялся: любой вопрос, любая задача — нужно было только подождать. Но время шло, а состояние только ухудшалось. Впервые эмоции взяли верх, когда, подойдя однажды после пар к Анаксагору, он увидел, как его левый глаз не двигался. Тело сдавало, хотя профессор и не показывал этого, продолжая вести себя как обычно. Фаенон боялся спросить прямо, боялся получить ответ, из-за которого слезы подступали к горлу комом. Человеческая жизнь хрупка, но все же мы слишком сильно зацикливаемся на смерти, произнес однажды Анакса. — Давайте мы погуляем, а я вам расскажу про новую теорию в мире генетики, как вам такое? — улыбнулся Фаенон. — Так и быть. — Он положил посуду в раковину. — Кстати, Кастория все же решила идти в хирургию? — Да, после практики в травматологии, она все же решила, что лучше пойдет в сосудистую или кардиохирургию. — Хорошо, она очень усидчивая и аккуратная, так что сможет. А ты определился? — А Вы бы куда меня направили? — Подальше от медицины, — ответил Анакса, впервые улыбнувшись. Козырек кепки скрывал его лицо, а светлые волосы были завязаны в низкий хвост. Как только они вышли на улицу, Анаксагор остановился, чтобы поджечь сигарету, и тут же затянулся. Фаенон закрывал на это глаза: еще год назад профессор не прикасался к вредным привычкам, кроме своей обыденной — бессонницы, которая всегда рисовала под его глазами темные круги, выдавая с головой, что он снова всю ночь не спал. Сигареты, энергетики, а, может, что-то еще — Фаенон не знал точно, но видел, что профессору страшно, хоть он этого и не говорил прямо, оставаясь таким же спокойным. Ему хотелось разделить этот страх вместе с ним, но Анаксагор, хоть и был всегда своеобразным преподавателем, все же проводил явную черту между учеником и учителем. Хотя сейчас один уже не преподавал, а другой — закончил университет. Они шли по улице, и Фаенон все время говорил, стараясь увлечь профессора новыми открытиями в области генетики, в которой и специализировался Анакса, интересными слухами, блуждающими по больнице, и полемичными вопросами. Раньше профессор мог легко сцепиться со студентами или другими медиками во время конференций, доказывая час за часом свою правоту, но сейчас он то и дело отвлекался, затем затягивался и снова поворачивался к Фаенону, и тот, скрепя сердцем, продолжал улыбаться, наблюдая за рассеянностью Анаксы. Он отгонял от себя плохие мысли, зная, что дома будет долго стоять у раковины, умываясь ледяной водой и повторяя, что навязчивое прокручивание переживаний только усугубит дело и что плохие эмоции не стоит подпитывать мыслями. А как только поймет, что эта мантра уже давно не помогала, оденется и пойдет в спортзал, отвлекая себя от мыслей и увеличивая с каждым разом вес штанги. — Хотите, зайдем за кофе? — Я сегодня уже достаточно выпил, — ответил Анаксагор, рассматривая проходящих людей и знакомые дома. — Давай завернем здесь. Пройдя мимо площади, они вышли к храму, где из-за открытой двери слышалась вечерняя служба. Анакса остановился перед лестницей с потертыми закругленными ступенями. Массивная дверь из темного дерева была приоткрыта, словно предлагая подойти ближе и послушать мессу. Когда он сделал пару шагов к ней, Фаенон последовал за ним. Внутри на скамьях сидело не так много людей, играла в записи органная музыка. Поначалу Анаксагор не собирался заходить, но затем, выкинув сигарету, аккуратно проскользнул, останавливаясь у каменной колонны. В храме было холоднее, чем на улице, веяло средневековьем, прохладным камнем и дымным ладаном. Анакса вслушивался в пение, наблюдая за тем, как спустя пару фраз, все как один вставали и говорили «аминь», Фаенон стоял очень близко, так, что можно было ощутить на плече его дыхание. Раньше он бы не задумался о том, чтобы потратить время на это место, полное теологических недоказанных теорий, было и без того слишком много дел, иногда его даже раздражала фанатичная вера некоторых пациентов, поэтому спустя некоторое время, Анакса решил заняться научной деятельностью, в которой не было места доктринам, пустым разговорам и эмоциям. И он не хотел себе объяснять, почему именно сейчас, решил зайти в храм. Профессор покачнулся, Фаенон аккуратно придержал его за плечи и тихо попросил присесть на скамейку. Снова закружилась голова, и Анаксагор прекрасно знал, почему. Наверное, это было ребячеством с его стороны, протестом коллегам-докторам, поставившим ему диагноз, но как только Анакса понял, что болезнь не излечить, у него внутри стерлась последняя грань и терять стало нечего. Поначалу то были мелкие шалости с сигаретами и алкоголем. Оставаясь ученым, он проводил на себе опыты, доводя свое тело до изнеможения, скуривая по пачке в день, мешая энергетики со спиртом и заваривая настолько сильный кофе, что после него дрожали руки, и он думал, что вот-вот умрет, ощущая на лбу холодную испарину, но продолжал печатать, описывая свои ощущения. Все это Анаксагор проворачивал уже на последнем курсе Фаенона, не забывая и про работу, но как только заявление было написано, он решился на следующий шаг — наркотики. Изучая их действие на организм человека, Анакса залез в самые ранние документы, читая о том, как шумеры использовали мак в ритуалах, египтяне — апорфин для изменения сознания, индийцы — гашиш в аюрведической медицине, а греки — опиум, как болеутоляющее. Через своих знакомых он достал все необходимое и пару дней думал о том, стоило ли продолжать эксперименты. И все же в один вечер он решил начать с марихуаны; сначала — с пары затяжек, которые затем медленно перетекли в более сильную дозу. Реакция бывала разной: от дикой тревожности с бьющимся сердцем, до расслабленного потока сознания, который он пытался ухватить и записать в ноутбуке. Пока он мог управлять своим телом, пока разум его не помутился, Анакса чувствовал, что еще жив, что способен продолжать исследования, заглушая голос реальности и мысли о будущем. Настоящее было единственным, что осталось в его руках и все еще подчинялось его воле. Когда головокружение прошло, Анаксагор снова поднял голову, осматривая храм. Сначала показалось, что ничего не изменилось, а затем взгляд уцепился за странный силуэт рядом с алтарем, где священник зачитывал часть из Библии: И сказал я в сердце моем: «и меня постигнет та же участь, как и глупого: к чему же я сделался очень мудрым?» И сказал я в сердце моем, что и это — суета; потому что мудрого не будут помнить вечно, как и глупого; в грядущие дни все будет забыто, и увы! мудрый умирает наравне с глупым. Кто-то стоял в тени словно в дымке, но Анакса не мог выбросить его из головы. И как только все снова поднялись со своих мест, он тут же наклонился вперед, чтобы получше рассмотреть силуэт. — Профессор… — послышался голос Фаенона. — Что ты заладил, — немного нервно отозвался Анакса, так как тот, за кем он следил, скрылся за колонной. — Я уже не твой преподаватель. — Тогда, Анаксагор? — но ответа не последовало. — Что ты… там увидел? — переход на неформальный стиль дался чуть труднее, чем он ожидал. И тут же показалось, что стеклянная стена между ними треснула. — С правой стороны, у алтаря, странный силуэт. — Фаенон попытался всмотреться, но ничего не увидел. — Он скрылся за колонной. Какой-то высокий и во всем белом. — Может, священнослужитель? — Может. Служба подходила к концу, священник спустился с чашей и люди начали выстраиваться в очередь. Больше делать там было нечего, и они вышли из храма. — Дойдем до парка? — Я домой, — ответил Анакса. Он все еще думал о той странной фигуре и все не мог выбросить из головы, ему казалось, что он видел невообразимое — незнакомец не только был в белом балахоне, но и позади него были крылья. Что-то невозможное. Они шли обратно в тишине, так как профессор перестал реагировать на вопросы Фаенона, погрузившись в свои мысли. Он пообещал обязательно зайти и навестить профессора позже и попросил составить новый список покупок, но мысли Анаксагора были далеко, Фаенон даже не знал, слышал ли он его. Хотелось побыть подольше рядом, остаться на чай, но его не пригласили. Анакса закрыл дверь, выпил воды из-под крана, в голове все путалось и из-за этого становилось жутко тревожно, когда собственные мысли играли против него самого. Единственным спасением было лечь спать, чтобы все внутри улеглось само собой. Нашарив руками таблетки в ящике стола, он запил их остатками из стакана, не разбирая вкуса, и лег, не раздеваясь, на кровать. Сон сначала долго не приходил, тело дрожало то ли от нервов, ли от холода, хотя кондиционер уже был выключен. На мгновение, перед тем как погрузиться в небытие, в голове промелькнула мысль о том, что рядом с Фаеноном было очень тепло. Проснулся он от стука в дверь. Удары были четкими, методичными, повторяющимися. В комнате с закрытыми окнами было ужасно жарко, хотелось пить. Анакса снял толстовку, оставаясь в домашней широкой футболке, и встал с кровати. В глазах снова потемнело, а в ушах зашипели радиопомехи, которые совсем скоро сменились какой-то навязчивой мелодией, которую он все никак не мог разобрать, и только выпив два стакана воды, Анаксагор понял, что это где-то далеко играла «Media vita». Хор эхом прокатывался по барабанным перепонкам глухими словами: Sancte Deus, sancte fortis Sancte misericor salvator Amare mortis ne tradas nos. В дверь продолжали стучать все сильнее, казалось, что ее вот-вот проломят. Анакса склонился над раковиной и вылил стакан ледяной воды на голову, затем подошел к входной двери. Капли стекали по волосам и по шее, создавая ощущение, что по телу пробегали мелкие насекомые. Мало кто знал его адрес, а потому список гостей был небольшим, Анакса весь перебрал его в голове, открывая дверь, но ошибся с каждым предположением. На пороге, одетый во все белое, стоял тот самый силуэт из церкви, а за его спиной и правда были крылья. Анаксагор зажмурился, так как сияние было слишком сильным и кололо глаза. Незваный гость молчал. Когда же профессор смог приоткрыть глаза, незнакомец уже зашел в квартиру. Внутри сплетались противоречивые чувства: притяжение и страх. Что-то в этой светлой фигуре его пугало и отталкивало. Силуэт то перемещался медленно, то исчезал, оказываясь в другой комнате, но все еще ничего не говорил, а в ушах снова зашумели радиопомехи. — Я видел тебя в храме, — он выдавил из себя эту фразу и свой же голос показался ему чужим. Незнакомец подошел ближе и заглянул ему в лицо. Анакса ничего не мог разглядеть — глаза, нос и рот были закрыты тремя парами крыльев. Перья были странные, немного размытые, а затем на них начали возникать глаза: сначала одна пара, за ней другая, и совсем скоро на Анаксагора смотрели несколько сотен пустых черных зрачков. На лбу выступила холодная испарина, словно после крепкого кофе, и зачесались руки. Ему казалось, что на них тоже начали появляться глаза и смотреть на него, но перевести взгляд вниз он не мог. — Что ты такое? Ангелов и всей прочей религиозной чуши просто быть не может. Послышался глухой шум, который был сравним с потоком воды в водопаде или с испорченным телевизором с белым снегом вместо картинки. — Я не понимаю тебя. Тогда существо отстранилось и оглядело комнату, Анакса протянул руку, чтобы коснуться крыльев, но не успел. Перед ним появился лист календаря, незнакомец указывал пальцем на один из дней — воскресенье. — Что ты хочешь сказать? — он внимательно всматривался в расплывающиеся числа. — Седьмой день недели, выходной. Хочешь сказать, ты — что-то созданное на седьмой день? По Библии в этот день ничего не произошло. — Анакса снова посмотрел на скрытое за крыльями лицо. — Или хочешь сказать, что ты — нечто святое? Если хочешь, чтобы я разобрался в символизме этого дня, тебе нужно дать мне больше времени. Но, пока я не докопался до истины, буду звать тебя Воскресеньем. Он что-то произнес в ответ, но Анакса не понял и лишь почувствовал теплую руку на своем лбу, голова сразу стала тяжелой и захотелось снова лечь и уснуть. Краем глаза он видел, как светлый силуэт пошел помехами, но подумать ни о чем не успел, так как сон уже поглотил его. Когда он проснулся, то дома никого не было. Анаксагор попытался вспомнить все детали, но каждое воспоминание, словно рыба, выскальзывало из рук, после сна осталось только четкое ощущение дыры в груди и глубокого чувства опустошенности. Он пролежал еще какое-то время в кровати, а затем сел за ноутбук, стараясь описать все ощущения. У его дневника не было дат, а порой и знаков пунктуации, потому что Анакса спешил записать все и никогда не перечитывал написанное. Страниц становилось больше, и он сам не знал, кому писал их. Наверное, было просто необходимо оставить последнее доказательство его существования, черные буквы на белом электронном листе, которые его переживут. «Мы пойдем отмечать поступление в ординатуру. Анаксагор, пойдешь с нами?» Это снова писал Фаенон, оставаясь последней нитью, связывающей реальный мир и его закрытую ото всех квартиру. «Будет всего пара человек, я могу за тобой зайти». С момента, когда он разрешил Фаенону называть себя по имени, нить стала еще крепче. Вот только Анаксагору было так еще труднее думать о будущем. Он отгородился ото всех специально, чтобы тихо уйти, но Фаенон каждый раз врывался свежим порывом теплого ветра, напоминая о том, как замечательно жить. От этого было только больнее. И все же отказаться он не мог. «Отлично, тогда я зайду за тобой». Нельзя было, чтобы ученики увидели его в таком отчаянном положении, поэтому Анакса дошел до кухни, поставил чайник и открыл холодильник, наполненный едой. Проблема была в том, что ему казалось, что все было куплено только вчера, хотя прошло гораздо больше времени. Пока жарилась яичница, он отрезал себе пару ломтей ветчины и тут же их съел. Как только еда коснулась его языка, Анакса вдруг понял, что ужасно голоден, и живот тут же громко заурчал. Следом был съеден помидор, сыр, яблоко — все, что можно было не готовить, а за ними и яичница прямо со сковородки. Желток растекся, заполняя собой все, а в голове по щелчку пальцев всплыл недавний образ. Анакса внезапно подумал о том, могло ли это быть предвестником смерти, тем, что часто появлялся на картинах? Но затем отмахнулся от своей же мысли, замечая, что слишком часто начал думать о религии, что было совсем не в его духе. И все же, стоило погрузиться в мысли об этом, как обыденные действия стали автоматическими: он скинул с себя одежду на пол ванны и зашел в душ, понимая, что волосы слишком сильно запутались. Пришлось потянуться к полке за расческой, заливая плитку водой. Стоя под теплыми струями душа, он смывал с себя пот, грязь, следы сна и прежних мыслей. Анакса не слышал стук в дверь, и телефон остался лежать на кухонном столе, поэтому он вздрогнул от неожиданности, когда постучали уже в дверь ванны, а затем послышался голос Фаенона: — С тобой все хорошо? Это вопрос вывел его из своих мыслей, шум воды прекратился и Анакса встал на коврик. Сменной одежды с собой не было, нужно было выйти за ней в комнату, поэтому он повязал полотенце на бедра. — Дверь была не закрыта? — спросил он, проходя по коридору. Фаенон на мгновение замялся, он посмотрел на мокрые следы на полу, оставленные профессором, и прошел следом. Анаксагор уже надел домашние штаны и накинул полотенце на плечи, чтобы вода с волос не стекала по спине. — Я волновался… — начал было Фаенон, но взгляд сам по себе скользнул от лица вниз по открытой груди. Казалось, он похудел еще сильнее, были хорошо видны ребра. — Поэтому сделал дубликат. — Ясно, — лишь произнес Анакса. — Тогда незачем больше стучаться. Было не совсем понятно, что именно означала эта фраза: профессор разрешал ему приходить в любое время, а значит, доверял, но было ли в этом нечто большее? — Мне нужно высушить волосы, и я буду готов. — Тебе чем-нибудь помочь? — Принеси из ванны фен. Анаксагор сидел на кровати, пока Фаенон, стоя рядом, сушил его волосы. Слабость подкатила внезапно, поэтому он опустил голову, пережидая, пока головокружение отступит, а черные мушки перестанут летать перед глазами. — Я загляну к вам ненадолго. — Ничего страшного, обратно я тебя тоже провожу. — Не стоит. — Мне не сложно, — улыбнулся Фаенон, смотря на его макушку и продолжая водить феном по всей длине. Он пропускал сквозь пальцы пряди и изредка прикасался к его шее. Вся жизнь профессора превратилась в хрустальную вазу, которую Фаенон хотел защищать до конца, хотя знал, что Анакса никогда не позволит поставить себя за музейное стекло. Но он обещал себе, что будет продолжать пытаться, даже в таких мелочах как заказ такси до кафе, чтобы Анаксагор не смог выкурить еще одну сигарету по пути к метро. В машине рука сама собой потянулась к карману, где завернутые в пластик лежали маленькие белые таблетки. Сначала Анакса ощупал их подушечками пальцев, задумчиво наблюдая за водителем такси и за Фаеноном, сидящим рядом. Эти были слабее обычных и не должны были вызвать сильные побочные эффекты, лишь легкость и расслабленность. С каждым днем Анаксагор все меньше хотел видеть людей и тем более говорить с ними. Каждое взаимодействие превращалось в тяжелое испытание, которое он не хотел преодолевать, отпуская все на волю случая. Внутри сердце тревожно билось в груди, а руки от нервов покрывались фиолетово-красными пятнами, хорошо различимыми на бледной коже. Ему хотелось вернуться домой, к одиночеству и непрочитанным статьям, но он не собирался показывать слабость перед Фаеноном. — Мы скоро приедем. Пальцы снова начали перебирать таблетки, а в голове прокручивались их разграммовка, а также поминутные ощущения: «Через полчаса препарат подействует, а через полтора часа достигнет своего пика». Надо было принять заранее, но он медлил, поэтому подействуют они с задержкой. Будут и побочки, Анакса уже испытывал их на себе, а потому знал, что захочется пить и зрение немного размоется. Когда они вышли из машины, профессор остановился у кафе, делая глубокий вдох, заглушая в себе тревогу абстрактными мыслями. Подул свежий воздух, а вслед за ним — долгожданное спокойствие. Фаенон следил за медленной переменой в его настроении, как он уверенно зашел вовнутрь и впервые за долгое время широко улыбнулся, заметив за столиком знакомые лица. Все снова шло своим чередом: разговоры о будущем, подколы Келуса, спор Мидея и Фаенона на тему лучшей больницы для практики, мягкий смех Кастории. Анаксагору показалось, что это место вернуло его на пару лет назад, когда еще ничего не было известно, а главной проблемой было принять экзамен у студентов и не вспылить, выслушав очередную партию плохо выученной чуши. Лед медленно таял, но сладость лимонада не избавляла от жажды, поэтому Анакса заказал у официантки еще один стакан уже с обычной водой. Доза все же оказалась неполной, а потому его то и дело бросало из реальности в эйфорию, отпустить ситуацию полностью он не мог, а не контролировать — не было возможности. Через некоторое время Фаенон почувствовал, как под столом Анаксагор нервно впился пальцами в его ногу, продолжая держать улыбку. — Все в порядке? Если что, я могу отвести Вас домой, — тихо произнес он, наклонившись к его уху и ощутив приятный запах волос. Профессор взглянул на него расфокусированным взглядом, не совсем понимая, почему он решил об этом спросить. Осознание пришло, только когда Анакса посмотрел вниз. Фаенон коснулся пальцами его предплечья, аккуратно нащупывая пульс. — Профессор… — вновь произнес он, меняя свой тон на обыденно официальный в компании друзей, но все еще продолжая говорить тихо, чтобы никто не услышал: — У вас тахикардия. — Просто много кофе. Но все мелкие детали выдавали его перед Фаеноном с головой, хотя тот на его ответ всего лишь кивнул, не требуя объяснений, и отвернулся, возобновляя разговор, но руку с предплечья так и не убрал. До дома они снова доехали вдвоем на такси. Сидя на заднем сидении, Фаенон приобнял его одной рукой за плечо: — Прости, это необходимо… — но Анакса и без него понимал, а потому не отпирался. — Ты ведь будущий врач, не привязывайся к больным. — Врачи без эмпатии хуже палачей, — произнес Фаенон, касаясь рукой его длинных волос и вновь вдыхая их приятный запах. Анаксагор прикрыл глаза, а когда снова открыл их, они уже были на пороге его дома. Начало мутить. Он медленно открыл дверь туалета, падая на колени. И хоть тошнота стояла комком в горле, его так и не вырвало. Фаенон принес стакан воды. Глаза от сухости неприятно кололо, а свет вновь казался слишком ярким, из-за чего приходилось щуриться. Хотелось скорее уснуть, чтобы избавиться от части побочных эффектов, он почти молил о сне, упав на кровать. Фаенон что-то говорил, но все воспринималось как белый шум. Он снова принес воды и, приподняв его, заставил выпить, затем измерил пульс. После чего Анакса уже ничего не чувствовал, провалившись в долгожданный сон. Страшен ты перед очами Господними, эхом прокатилось в его голове. Веси бо, яко самовольное убиение — грех великий и мерзость перед Богом? Глаза удалось разлепить с трудом, чтобы тут же увидеть перед собой отвратительную гримасу с зубастым оскалом. Нижняя пара крыльев открыла ему рот, а на перьях, на щеках, на шее — везде виднелись глаза, похожие на кровавые вскрытые раны, они внимательно наблюдали за ним. Анакса попытался пошевелиться, но тело не двигалось. Дыхание в тебе пребывает доныне, и ежедневно Господь подает тебе время на покаяние, но ты в упорстве своем попираешь сей дар. Когда силуэт сделал шаг назад, Анаксагора снова ослепили белоснежные крылья. На этот раз ему казалось, что над головой у незнакомца горел нимб, потому черные тени еще глубже пролегли у губ. Что возомнил еси, яко время твое заканчивается? Шесть дний даде Господь на создание мира, а ты во едином часе разрушаеши дело рук Его. Помыслил ли ты о ближних твоих? Профессор попытался издать хоть звук, чтобы ступить в спор, опровергая все, что ему вменяли в вину, но губы не двигались. Он мог только смотреть, и слушать монолог Воскресенья, и мысленно отвечать. Силуэт медленно склонил голову в бок, будто присматриваясь, а затем протянул тонкую руку к его губам и едва прикоснулся к ним пальцами: Скажи. Анакса почувствовал, что смог открыть рот, язык, наконец-то, повиновался. Тогда он немного прочистил горло, прежде чем начать: — Чему ты собираешься меня учить, плод моего больного мозга? Говоришь прописными истинами, взятыми у меня из памяти, и витиевато меняешь слова. — Анаксагор почувствовал, что мог приподняться, а потому медленно оперся рукой о постель. — Нет ни Бога, ни Рая, ни Ада. А ты — часть меня, которая все еще пытается не терять надежду, пока депрессия и смерть полностью не поглотили меня. Воскресенье раскрыл крылья, которые оказались огромными и едва поместились в комнате. Сначала показалось, что они тоже были покрыты глазами, но, присмотревшись, Анакса увидел, как в них копошились странные создания, похожие на жуткие эксперименты хирурга. В них были и животные, и насекомые, и люди, кто-то лез вверх, кого-то преследовали, кого-то рвали на части. Снова закружилась голова из-за мелких деталей, похожих на копошение блох. Силуэт наклонился вперед, и Анаксагору показалось, что все это вот-вот упадет на кровать и разбежится в разные стороны. Воскресенье вновь потянулся рукой к его лицу: Доколе, Анаксагор, превозносишися, яко фараон, или яко гордый Навуходоносор, иже безумием своим в скоты уподобися? Господь отверзает длани Своя к тебе, а ты, яко глухая гадюка, уши своя затыкаеши. — Где был твой Господь раньше? — его голос впервые прорвал воздух с такой силой, что Воскресенье сделал шаг назад. — Где он был все это время? Не было его, — Анакса почувствовал, как от гнева и паники сердце зашлось сильнее в груди, дыхание участилось. Се, аз есмь здесь пред тобою, излей пред лицем моим вся, что смущают душу твою. Если аз — часть тебе, и ты — часть мне, то что утаиши от самого себе? Не пред собой ли стоиши? Воскресенье впервые сел на кровать. Его образ уже не выглядел пугающе, свечение не резало глаза, а с крыльев исчезли резкие тени. Он протянул к нему руку, и Анакса в ответ пододвинулся ближе, цепляясь за белую мягкую тунику и сжимая ее в кулаках. Сначала показалось, что все исчезнет, но Воскресенье никуда не уходил. Тепло его тела согревало ледяные руки Анаксагора. Пусть все это будет лишь сном, думал он. Тогда мне будет легче произнести вслух царапающие изнутри слова. Мне страшно. Что есть душа и почему все поголовно решили, что она существует, размышлял Анакса, сидя за своим столом перед открытым файлом с записанным сном. Он сомневался, было ли то и правда сном или же бредом наркомана, открывающего для себя новые темы для дискуссий, пока мозг плавился под кислотой. Раньше верили, что вода льется с неба по воле Бога, а солнце катится вслед за колесницей, но все это было опровергнуто, стоило людям копнуть глубже. Наверное, когда люди все узнают, мир исчезнет, чтобы запустить новый виток событий. Анаксагор потянулся за пачкой сигарет и вытащил одну, прикуривая ее от зажженной спички. Жаль, что я родился в самом начале всех знаний, выдыхая дым в комнате, продолжал думать он. Мы можем только предполагать, что будет потом. И если будет такая возможность, я бы хотел переродиться в тот момент, когда до конца света оставалось бы совсем немного. Сожалею ли я о чем-то? Наверное, надо было не делать вид, что я не видел, как Мидей списывал на экзамене у Кастории, еще — почаще выезжать заграницу и определенно вдарить тогда по лицу тому напыщенному дядьке в комиссии. Нужно ли теперь к чему-то готовиться? Я и к жизни-то только начал привыкать. Ладно, еще пара ходок на тот свет, и я освоюсь и с ярким свечением, и с ангелами. Воскресенье не всегда приходил к нему, бывали разные галлюцинации, но его среди них не всегда можно было отыскать. Когда Анакса приходил в себя, то высчитывал вероятности того, что должно было произойти, чтобы они снова встретились, сопоставлял свои расчеты с прошлыми встречами, экспериментировал со светом, таблетками, музыкой, но каждый раз удавалось лишь воспроизвести уже записанную в памяти картинку. Словно бы он специально не появлялся, если его хотели увидеть. Фаенон продолжал приходить, хотя с началом ординатуры это стало сложнее делать из-за большого объема работы и ночных дежурств по выходным. И перед тем, как зайти, он всегда писал, хотя Анакса давно уже сказал ему так не делать. Иногда Фаенон оставался на ночь и ложился на пол, рядом с кроватью профессора, наблюдая за тем, как он сидел и печатал что-то в своем ноутбуке. Ему казалось, что чем дольше ему удается быть рядом, тем дальше отступит момент прощания. Наверное, именно поэтому Фаенон не торопился открывать все, что было у него на душе, боясь, что с признанием Анаксагор просто растворится в воздухе. Но каждый раз, засыпая на полу, ему ужасно хотелось оказаться рядом на кровати, сжать его до боли в объятиях и не отпускать. И хоть завтра надо было рано вставать, уснуть не получалось, профессор все еще сидел за столом с включенной настольной лампой и сигаретой в зубах, не собираясь ложиться, а на языке у Фаенона крутились слова, готовые в любой момент вылететь: — Анакса… Анаксагор, уже ли трепет отступил от души твоей? — Люди привыкают к тому, что видят постоянно, принимая это за обыденность. Что ныне ощущаеши в сердце твоем? — Как у меня снова кружится голова, — улыбнулся Анакса, стирая пальцем каплю крови из носа. Словеса моя ни во что вменив, буйствуешь. Воззри на грядущее, ибо в руке твоей душа твоя. Неужели слеп еси к слезам любящих тебя? — Любящих? Воскресенье прошел по комнате, и взмахи его крыльев принесли с собой запах холодного дождя. Значит, поздняя осень. Анакса запрокинул голову, закрывая ноздрю большим пальцем, но кровь продолжала течь, он ощущал ее металлический привкус. Сухой кашель не давал ему покоя весь месяц. Из иллюзии спокойствия его каждый раз вырывали боли в груди, которые заставляли застыть на месте, потому что каждое движение пронзало тело острым ножом. Комната наполнилась падающими перьями, словно кто-то разодрал подушку. Они кружились в воздухе и не давали осмотреть всю комнату целиком, перекрывая обзор; хотя на самом деле Анакса знал, в чем была настоящая проблема — его второй глаз тоже медленно слеп, он уже плохо различал не только предметы, находящиеся вдали, но и вблизи, потому печатал по памяти, делая ошибки в словах. — Если я поднимусь на крышу, ты не уйдешь? Или ты существуешь только в закрытых пространствах? Воскресенье не ответил на вопрос, тогда Анаксагор прошел по коридору, касаясь рукой стены. Дверь квартиры он не закрыл, собираясь все силы лишь для того, чтобы подняться на крышу по ступеням. Он останавливался на каждом пролете, чтобы перевести дыхание, и видел, как Воскресенье шел следом, его крылья тащились за ним по земле, а голова опущена, будто что-то его тяготило. Дверь на крышу никогда не запиралась, поэтому Анакса без труда толкнул ее, а Воскресенье придержал рукой, пропуская его перед собой. Лил дождь. Теплая домашняя кофта Анаксы потемнела от капель, а пряди волос прилипли к лицу. Воскресенье закрыл его белым крылом, чтобы тот не промок еще больше. Они стояли рядом: Анаксагор смотрел на город, точнее на серую дымку с яркими пятнами фонарей, а силуэт внимательно смотрел на него. Он ничего не произнес, лишь коснулся губами его мокрых волос, а затем лбом, то ли в благословении, то ли в отчаянии. Анаксагор повернулся к нему, уже две пары крыльев не скрывали лицо Воскресенья, не видны были лишь глаза. — Давно хотел сказать и, наверное, уже пора: я ни о чем не жалею. Спасибо тебе за то, что был рядом, даже если ты всего лишь моя галлюцинация или я сам. Если ты и правда ангел, не факт, что мы еще столкнемся, поэтому я буду просто рад, если ты принесешь мне на могилу ярко-красные маки. Анакса видел, как из-под пары крыльев стекла капля, но не успел ничего сказать, так как его худых щек уже касались теплые ладони, оба крыла скрыли ото всех тот первый и последний поцелуй на крыше, который длился бесконечно долго. Через неделю его не стало. Если бы не Фаенон, возможно, об этом никто бы и не узнал. На похороны пришло очень мало людей: его ученики, некоторые преподаватели из университета и пара дальних родственников, которых оповестили по телефону. Поздняя осень стерла в городе все краски. На похороны гости пришли в темной теплой одежде, свитерах и пальто, и тихо сидели, уместившись на двух рядах большого зала. Мидей все смотрел на свободное место рядом собой. — Фаенона все еще нет. — Думаю, тебя бы тоже подкосило, если бы дорогой тебе человек умер, — произнесла Гиацина, снова вытирая платком нос. — Я напишу ему. Но это было уже ненужно. Фаенон появился в дверях, осмотрел всех и замер при виде гроба. Секундное промедление перед тем, как он снова взял себя в руки и прошел к центру, не обращая внимание на других. Из-за пазухи Фаенон достал что-то обернутое в газету и распаковал, пока подходил к темному гробу с парой букетов рядом. В руках он держал красные маки. Фаенон посмотрел на спокойное, словно спящее, лицо профессора и положил цветы рядом. Алый цвет слишком хорошо оттенил бледную кожу. В голове было абсолютно пусто. Он сел на занятое ему место, но совсем не слышал того, что ему говорили, до последнего всматриваясь в лицо Анаксагора, пока крышку гроба не закрыли.