Когда кончится февраль

— Ты пришел? Отлично, билеты где? — Арсений оборачивается, и Дима задерживает на нем хмурой взгляд. Арсению все равно, Арсений в ответ не смотрит: он садится на скрипучее кресло, торопливо складывает бумаги и пробегается глазами по верхним строчкам титульного листа не вчитываясь, — ей же тоже взял, как договаривались? На утро, да? Без данных, да? Дату проверил, точно? Двадцать пятый год, не как в прошлый раз — двадцать шестой, да? Аэропорт какой? Хочу побыстрее вернуться, встречусь с его родителями в первую очередь, я обязан быть там, хотя бы спустя год, я… — Билетов нет, Арс, — прерывает его Дима, складывая руки на груди. — На утро все раскупили? — удивляется Арсений, — Не сезон же, февраль же… Не важно вообще, значит, возьми вечерние, все равно еще две недели до шестнадцатого. Или с двумя пересадками тогда возьми, чтобы там быть хотя бы десятого. На крайний случай свяжемся с Уильямом, выпросим джет, он не проболтается, мы побеседуем на тему политзэко… — Билетов нет, Арс, — отрезает Дима, — Для тебя. И не будет. Арсений голову наконец поднимает и щурит глаза. Встает, выпрямляется, и грудь его вздымается. Конечно, он сразу все понимает. Это же Димка — тот часто хмур, но иногда по-особенному, и границу этого «особенного» они с Антоном научились чувствовать давно. За окном начинается дождь: снега в Берлине почти никогда не бывает. Арсений его последний раз видел-то года четыре назад, еще там, сразу после последнего суда еще-свободного-Антона. Он тогда думал, что это хороший знак. Дима уверено, с присущим ему спокойствием, подходит ближе. — Не смотри на меня как на врага. Как всегда смотришь, когда я что-нибудь поперек вам вставлял. Арс, я не буду говорить, что раз они его посадили, — он опускает взгляд, — и убили, значит, могут сделать то же самое с тобой… — Я это знаю! — насупившись, сердито перебивает Арсений. — Не буду говорить, — снисходительно продолжает Дима, переводя взгляд за его спину, на усилившийся дождь за окном, — потому что ты это знаешь. Но дело не только в тебе, Арс. Вернувшись, ты рискуешь не только собой и своей свободой. Ты обрекаешь всю команду, всю идею, ты обрекаешь страну, Арс, на очередной проигрыш. — Это был не проигрыш! — вскипает Арсений. — Его убили, и он проиграл, Арс! — обижено повышает голос Дима, будто Арсений маленький и непослушный ребенок, который отказывается чистить зубы по утрам и мыть руки перед обедом, а он его уставший родитель, — его смерть — это проигрыш для него, как для политика! — Он посвятил этой политике всю жизнь! — перекрикивает Арсений, вцепляясь в край стола, — а я не хотел! Я не хотел видеть, как его хватают омоновцы после Болотной, я не хотел мерзнуть в автозаке, я не хотел мириться с тем, что у него есть жена, я не хотел смотреть, как он умирает там, я не хотел уезжать из дома! Я не хотел быть в изгнании, я всего лишь хотел быть с ним! И это, — он хватает бумаги со стола и не скрепленные листы ускользают из рук и разлетаются по полу. Дима молча смотрит, как один, покружившись у стола, приземляется у его ног, — я этого не хотел! И не хочу! Я это все не-на-ви-жу, — стучит ладонями по столу он, — я ненавижу эту страну и этих людей. Мне посрать на эту гребанную страну и посрать на прогнивших людей в ней! Можно мне хоть раз подумать о себе? Один раз в жизни? Хотя бы сейчас, Поз? Мы договаривались, я вернусь в Берлин живым ровно через два дня после похорон, разве она не для этого там? И всегда была? А этот документ пока ничего не значит! Они обо мне не-зна-ют! Я попрощаюсь с ним в последний раз и тихо вернусь сюда, и мы начнем все, что ты планировал! Дай мне первый и последний раз в жизни сделать то, что хочу я! Дай мне хоть раз подумать о себе! Не об Антоне, не о политике и не о стране! Дима смотрит на него какое-то время и вдруг выглядит как самый разочарованный человек в мире. Он молча садится на корточки, поднимает тот самый лист и, развернув его лицом к Арсению, аккуратно кладет его на стол. Тот глубоко и громко дышит, поджимая губы, и трет намокшие и покрасневшие от напряжения глаза: опускает взгляд и наконец распознает слова на титульном листе. — Стас был прав, когда говорил, что ты не подходишь. Я не хочу с тобой опять ссориться. Но он правда никогда не думал о себе, Арс, — тихо хрипит Дима, — он думал о стране. О стране, которую ты сам любишь. Которая «заболевшая, поредевшая, онемевшая и поседевшая», помнишь? И о тебе он тоже думал, поэтому ты должен брать с него пример. Он заслуживает твоего прощения. — Что ты имеешь в виду? И я его не виню! — Да конечно, — Дима уклончиво качает головой и начинает собирать остальные бумаги. Когда заканчивает, складывает их в аккуратную стопку, вытаскивает скрепку из стакана, стоящего рядом с фоторамкой, и убирает все в сумку. Уже почти выйдя из кабинета, вдруг останавливается и опускает голову, — Ты винишь его в том, что он не взял на себя ответственность и поставил шанс на спасение страны выше вашего счастья. Ты сейчас хочешь поступить так же. И это не заслуживает его прощения. Мы слишком близки, чтобы отступать, Арсений. Сейчас его смерть может быть не зря. — Решил поговорить о чувствах? — зло цедит Арсений, не отрывая взгляда от бумаги на столе, — его смерть всегда будет зря. Дима молчит некоторое время и, только когда телефон в его кармане звенит, уставши выдыхает: — Если зря, значит, он проиграл. И мы должны двигаться дальше, — он опять смотрит на него этим самым хмурым взглядом, будто окончательно решая что-то у себя в голове, и досадливо поджимает губы, — нам тоже всем непросто, Арс. Мне — тоже тяжело. Но ему нельзя было здесь оставаться, Арс. Ничего бы не получилось. Он бы тут завял. Даже рядом с тобой: и не было бы ни вас, ни страны. — Страны и так нет, Дима… И нас — тоже нет. — Я понимаю, что из-за Стаса вы… Арсений находит зацепку и хватается за нее всеми руками и ногами. — Вот! Шеминов! Где его любовь к политике? Если бы мне что-то там угрожало, он бы первый остановил меня, не так ли? — усмехается Арсений, — я ведь теперь ему нужен! Жизненно необходим! А он даже ее любимую отпускает, а она его чертова жена, единоличный претендент на должность нового лидера! Так что может тогда угрожать мне — едва в раз месяц отсвечивающимуся дальнему знакомому? Разве активное продвижение меня начнется не после старта европейского договора? Разве не на спонтанность ставит Шеминов, как тогда, в декабре, с Дунцовой? Дима думает о чем-то, опускает взгляд и молча пятиться к двери. — Ну что? Он бы не отпустил меня так просто? — продолжает он, — а что-то теперь я его не вижу! Ше-е-емино-о-ов, я не просто хочу Антона геем сделать, я теперь новый лидер во-о-остания, еду домой, где меня, такого гла-авного сразу убьют! — сидит с ума Арсений, размахивая руками и строя глупые рожицы хмурому Димку, — Как Антона, который был лидером оппозиции сколько? Десять лет? Вот такой вот я талантливый, а ты меня никогда не замечал, выход-о-ди, Стас! — Возможно, вы не зря враждовали, Арсений. Я правда ничего не знаю, и, может, так правда лучше. — Ах, ничего не знаешь? Или не хочешь знать? — вскидывает руки он, — я был уверен в том, что любой прибежит сюда уговаривать меня не лететь из-за вашей любимейшей политики, но только не ты, Дима! Ты лучше всех должен меня пони… — Не смей! — рычит Дима. — Что? Говорить о Кате? Уж прости, у меня хватает яиц лететь к любимому человеку, хотя бы когда его не стало, спустя год, даже не побывав на его похоронах из-за вашей паранойи! Что, ты совсем ничего не понимаешь, или просто меня из-за своего страха отпускать не хочешь? Ни тебе, ни мне? — Закрой наконец свой рот! — подлетает Дима и резко хватает его за воротник, — Арсений, включай наконец свою пустую голову! Мы — именно те, кто лучше всех должны понимать, почему туда нельзя возвращаться. Ты! И сколько бы ты не открещивался от политики, все, придется забыть прошлую жизнь, Арсений, ты в ней погряз целиком. И не просто как раньше — когда это касалось только Шаста, а ты рядом стоял. Тебя. Там. Посадят, — чеканит он, — И Стас не может молчать, назначая тебя представителем европейского вопроса, над которым он кипел последние полгода. — Я не хочу про ваши очередные гранты ничего слышать, — отмахивается Арсений, отворачивая голову. — Нет, хочешь! — трясет его Дима, — потому что не может Стас так просто тебя отпускать! Опять! Когда вот-вот должны его подписать, сам подумай! — Антона же отпустил! — Вот именно! И это не сработало! Арсений вырывается, прикрывает глаза и выдыхает. — Как это — «не сработало»? У вас что ли план был на фоне его срока поднять народные массы на революцию? С судом девять лет ему назначали вы? — нервно хихикает Арсений, — нас глупо сравнивать. И Шеминов это понимает! Иначе сам бы не предлагал съездить к Антону на годовщину смерти. Дима, я вас тогда послушался. Из-за Сереги, из-за Кати, из-за Антона в конце концов, потому что казалось, что они любого его ближнего из-под земли достанут и запытают. Но все успокоилось. Я никому не нужен спустя год, даже с этим чертовым договором, они расправились со своим главным врагом, все, все закончилось! Я понимаю, почему ты волнуешься, но, пожалуйста, уходи, Дим, — он точно знает как надавить, — я встречусь с нужным человеком и могу передать от тебя письмо Кате, если хочешь. Дверь захлопывается, и кабинет мрачнеет. Арсений устало опускается на кресло и берет в руки лист, аккуратно проходясь пальцами сначала по «Лидер оппозиционного движения Второй волны, Арсе…», потом по «…в память Лидера оппозиционного движения Первой Волны, Антона Андреевича Шастуна (1991-2024)». Мотивация такого всегда все чувствовавшего и знающего Димки оставить его гнить в этом болоте ясна: Арсений знал, что там, дома, ему вряд ли что-то угрожает, а вот в Берлине оставался один несчастный месяц до подписания соглашения «о финансовой поддержке со стороны консолидированного демократического Западного сообщества для урегулирования политической нестабильности и правовых нарушений». Арсений пусть и зазубрил это, но в голове держал мысль: это — чистая формальность, и ни миллионы, ни инопланетяне, и тем более никакие убийства не разбудят загипнотизированных сограждан. Это… так… классическая европейская бюрократия, не способная остановить свой рост, так… ради вида хоть какой-никакой деятельности. Ему сказали, что нужно представительное лицо, он и согласился. С натяжкой, конечно: вообще только потому, что очень уважал Димку и когда-то близко общался с его женой, которая осталась на пару лишних дней дома и попала под массовую волну первых политически-сфабрикованных дел еще в двадцатом году. Сам Арсений, если честно, понимал: одно дело — потерять близкого друга, а совсем другое — единомышленника, лидера ваших идей и их восстания, ближайшего товарища, перетерпевшего и обыски, и суды, и заключение, и пытки. Победившего, казалось, саму смерть, тогда, в тот страшный август… Да и все остальное сделали за Арсения команда Антона: вот вам и плаксивая биография, и мемуары, и миттинги. Но Арсений не хочет в сопротивление больше: он политику терпеть не может, а она его семью в ответ. Закончится этот ненавистный февраль, наступит весна, и он исчезнет. Так же быстро, как исчез Антон. Только его надо навестить сначала. Через полчаса, когда сумки собраны, документы надежно спрятаны, деньги пересчитаны и окна кабинета — его настоящей тюрьмы — наконец закрыты, в дверь не стучат, но дверь открывается. Арсений перехватывает рюкзак и ненавидит эту комнату еще больше. Здесь ничего хорошего никогда и не было: сначала слабый Антон, страдающий от того, что после отравления заперт в своем разучившемся двигаться теле, потом молчаливое смирение Арсения с тем, что восстановившийся Антон не может не вернуться домой, потом он один — и никакого Антона. — И зачем ты пришла? — шипит он. Она красиво одета. Роскошно. Она всегда так выглядела, когда Арсений ее видел. Симпатичная, на публике всегда улыбающаяся однокурсница юморного троечника, прекрасная девушка перспективного молодого политика, всегда-рядом-верная-жена Антона Шастуна. Та, о которой знают все, но про которую ничего никто не знает. Сам Арсений и не помнит, когда они встретились впервые: она будто всегда была с Антоном. А Антон всегда был с Арсением. — Представляешь, сколько лет мы знаем друг друга? А, кажется, только впервые разговариваем. Ты все так же неприятно не смотришь мне в глаза, — ее будто в самом деле обиженный взгляд скользит по столу и, наткнувшись на сейф, останавливается, — тут ничего не изменилось. — А ты тут и не была так часто, чтобы заметить разницу. — Откуда ты знаешь, Арсений? — та смотрит прямо, и Арсений хмурится, — я приехала забрать документы. Иногда, когда он вспоминал самые первые года их общения, он задумывался о том, как бы счастливо они жили, если бы Антон встретился ему на пару лет раньше. «Всего лишь пару лет» — уныло скрипит внутренний голос, — «где-нибудь в старшей школе, когда все быстро, неловко и не так страшно». — С какой стати ты сюда заявляешься? — огрызается он. Она, успевшая подойти к окну, оборачивается, и в этот раз не поправляет легко волосы. Арсений не обращает внимание на ее дорогую сумку, на ровно накрашенные ресницы и красиво подведенные глаза, но поджимает губы, когда она вздергивает подбородок. Антон рассказывал, что хорошие политики должны одеваться во что-то скромное, за что не цеплялся бы внимательный взгляд выборщиков, что-то простое, но обычно скрытно, невменяемо дорогое. Она же, неестественная, тщательно собранная, кичилась брендами всегда — Арсений знал, это была ее маленькая слабость, которую они со Стасом долгие годы сдерживали, но та всегда просачивалась — и со смертью Антона перестала это скрывать. — С такой, что я его жена. А кто ты, Арсений? Классика. Она смотрит поверхностно, будто не на него совсем. Прижимает к себе сумку и задевает края листов на столе. Он смотрит туда же и вдруг все понимает: никогда нельзя забывать, что Стас был из радикального либ-крыла, а она с ним — а там уж отлично учат молоть чушь. Да, Арсений ее не ненавидел, потому что она на их с Антоном стороне. А они против всего мира. Не вместе с ней, нет, но не против нее. Не против. Арсений выдыхает примирительно, глаза прикрывает и остро чувствует, насколько он сейчас одинок. Она — не враг. Не друг — он никогда не скрывал и не будет скрывать своей этой неприязни — но все-таки точно не враг. — И ты тоже? — не получается скрыть усталости, — Я уеду. Не надо меня настраивать против Антона ради сохранения его идей. Я вернусь в Россию, и это не обсуждается. — Это твое дело, — получается у нее легко, впроброс будто. Она проводит рукой по краю стола, опускает голову и перетаптывается с ноги на ногу, и на секунду Арсению кажется, что в ее глазах мелькает удовлетворение. Может, он ошибается? — мне жаль тебя, по-человечески просто. Знаешь, я не делала больших ставок на вас, когда ты появился. Я все поняла и смолчала. Думаешь, если бы это было серьезно, я бы не решила этот вопрос? Арсений сдерживает кислую улыбку: конечно, она не воспринимала это серьезно. Именно поэтому в каждый его редкий визит в их основной штаб подпихивала под бок фотоальбом команды, подаренный Стасом, с, ну конечно, их с Антоном фоткой на обложке, а потом громко спрашивала, когда они поедут домой, к собаке, кошке и чуть ли ни к ребенку. Боже, Арсений ведь поверил бы во все это шоу, если бы сам однажды не увидел, когда еще в 2016-ом они уже садились в разные такси. — Все, закончили, — выдыхает он. — Арсений, я просто тебя не понимаю. Мой мотив ясен — я Антона люблю. И политику люблю. И… — она мнется, — страну… свою. Как он. — но быстро собирается, — А зачем ты унижения все эти терпишь? Так и нравится быть вечной любовницей, прожигать свою жизнь? Нравится? Ты ведь никогда и ни при каких условиях мое место не занял бы. — Хватит. — И это ведь никакая не любовь была. Не страсть, не увлечение. Всего лишь стратегия. Знаешь, круче женщины-политика может быть только мужчина-бисексуал, он ведь совсем скоро собирался о тебе заявить, знаешь же? Уж тебе бы любовь играть не надо было бы, м? — Прекрати. — Прекратить что? Говорить правду? Ты читал вообще его президентскую кампанию, Арсений? Он же буквально об этом прямым текстом там пишет… да и не стал бы он уезжать, бросая своего любимого человека. — А тебя он бросил, получается? Она поджимает накрашенные губы и брезгливо морщит нос: — Ты ведь понимаешь, что, если бы не тот инцидент, в этом документе, — небрежно махает рукой в сторону стола, — стояло бы мое имя. Я достойнее. Хотя бы, потому что я его жена, Арсений. И у меня есть подтверждение его любви. А ты — неудачный эксперимент, не дождавшийся своей реализации. Антон был простым, и даже если он меня не любил — с ним все равно осталась бы я. — Я не прощаюсь, я вернусь, как и обещал, — после паузы повторяет он, прислушиваясь к себе и понимая, что почти не чувствует злости, — я люблю Антона. Мы тут больше не враги. Точно не сейчас, когда его нет. Дай мне шанс. Дай мне шанс почувствовать себя счастливым, раз у тебя не получилось. Я дал слово: я вернусь. Он погиб, и, действительно, теперь следующий шаг за мной, как бы мне ни хотелось. Я вернусь. Но только после того, как навещу его. Она смотрит впервые за долгое время так, как смотрела тогда, когда между ним с Антоном еще ничего не было. — Да… — Арсений видит, как по-настоящему искренне жалостливо она тянется к рамке на столе, — у нас было не всегда все гладко. Антон просто не умеет любить так, как говорит. Но я ждала и это ожидание оправдывалось: он возвращался ко мне, спал со мной, целовал меня, ездил со мной в отпу… — Прекрати, ты так ничего и не поняла, — перебивает он вдруг, не заметив, как снова начал дергать рукав куртки, — он мне все рассказывал, и я все знаю, — врет он, — вы подписывали контракт. — Ах, в контракт входил регулярный секс, да? Или это было бонусом? — Убирайся. — Встретимся там, Арсений, — вдруг примирительно соглашается она, и синяки под слоем тональника становятся ярче на ее исхудавшем лице. Она странно косится на документ, и на ее лице снова пробегает какая-то смутная эмоция, которую Арсений распознать не может. — Дома тебя задержат первой. — Это давно не мой дом, — быстро и зло поправляет она, — Мы в этом с тобой похожи, — она раздраженно кривит губы и документы так и не забирает. Арсений еще вчера передал все через ассистента, — Мы оба ненавидим эту страну. Только… — она хмыкает, — команде не рассказывай, хоть о чем-то мы можем договорится? — лицо у нее снова перекашивает этой непонятной эмоцией, и Арсений устает пытаться разобрать мотив их очередных интриг, — Просто запомни, — ее язвительный голос дрожит, — это только дом Антона. — Где билеты? Позов должен был передать тебе мой. Они молча выходят и вместе ждут разные такси на крыльце точь-в-точь как в те холодные вечера января 2018-го, когда самой большой проблемой казались их снова раздельные машины и квартиры. Он тогда сохранял лицо — все-таки когда-то мечтал стать актером! — но боковым зрением все равно подглядывал за ними: за уставшим из-за распадающейся президентской компании Антоном и за ней, листающей чат тусовки полит-твиттера. Она в те времена их молчаливых отстаиваний территорий могла еще аккуратно, по-женски нежно прильнуть к его плечу (все-таки искоса отвечая на его совершенно незаинтересованный взгляд), и Антон, как бы Арсения это не выводило из себя, никогда не отстранялся. А он, дурак, тогда кусал губы, повторял в голове, что Антон устал, привык к женскому — тогда уже почти невесты — плечу и не придает этому значения, что он не вышел из образа, боится камер или обидеть ее, только-только успокоившуюся благодаря новости о помолвке. В 2025-м Арсений, отвернувшись от нее, снова листающей Твиттер, думает, что та все-таки не дура и бить может больно: с ней Антону действительно было удобно, и даже отсутствие сбивающей с ног любви (а это, конечно, баллотирующемуся в президенты настоящему кандидату абсолютно непозволительно) не заставит его опустить руку с сигаретой и отодвинуться от блондинистой макушки. Арсений смотрит сейчас — трезвым, не озлобленным, уставшим взглядом на высокий забор вокруг здания их офиса, на пустующую улицу и охрану и понимает, что, боже, никаких камер тут быть не может. И там, дома, на территории загородного коттеджа в лесу уж тем более. Да, черт возьми, все было бы проще, если бы он сам целовал, обнимал и изъявлял желание жить вместе, сам, без чужого давления и аккуратного намека — Арсений, наверное, все-таки решился Антона и его политику оставить, но нет же… Арсений хмыкает: лучше женщины-политика может быть только мужчина-бисексуал… — Почему ты туда так рвешься? — вытягивая его из мыслей, спрашивает она, — Устал от нас? Она говорит будто это все ей совершенно неважно, но Арсений видит, как сильно она аккуратничает: будто боится вот так — искренне, без масок — с ним разговаривать. Он, конечно, замечал тогда еще, как осторожно она его рассматривает. Ему иногда даже казалось, будто он для нее интереснее Антона — просто потому что никогда ей не отвечал тем же. — Потому что год назад вы запретили. — Врешь, — хмыкает она. О-о-о, а внимание она любила: Арсений помнит, какие скандалы закатывал ей Стас, когда та светилась в каких-то второсортных грязнучих каналах. Те даже были не о политике — она часто хвасталась тем, будто ничто другое ее не интересует — только чернушные сплетни о их личных жизнях с их номерами машин, фотографиями со штрафов и историями перелетов. — Арсений, я хочу, чтобы ты меня понял. Он испортил мою жизнь, отобрав свободу, а взамен пообещал обеспечение существования, — выдает она, смотря сквозь экран телефона, — У меня не было выбора кроме как согласиться. Я любила другого человека, но больше семьи я хотела, чтобы мы победили. Антону нельзя было признаваться перед выборами, нужно было время, страна была неготова переменам. Он… держал... меня… нет, нас двоих на волоске от счастья и никогда рядом. И даже после его смерти, во имя его дела, я обречена на вечное одиночество. Мы обречены. И знаешь… дело в том, что мы были вместе, Арсений, и все было хорошо пока не пришел ты. Все разрушилось. Не только моя судьба, но и его, Антона, ее, счастливой страны будущего! Твоя судьба разрушилась, Арсений! Это ты — тот, кто должен просить прощения! Тот, кто должен это забыть и вернуть наконец должок! Ты… тебе правда нельзя уезжать, я передумала, я сама вряд ли справлюсь, прошу, правда, ради страны, не уезжай. Она вдруг оказывается рядом, хватает его за руку и в этот момент выглядит обезумевшей, абсолютно слетевшей с катушек. Арсений отшатывается, пугаясь резкой смены ее настроения. — Ты абсолютно прав! Ты не хотел этого всего, и мы правда наконец должны об этом подумать, Арсений, я прошу, останься, все-таки нельзя повторять, ничего снова не получится, страна просто проглотит очередного человека. А я не справлюсь, Арсений! Останься, прошу, если не ради страны, не ради нас, то хотя бы ради Антона, мы должны попытаться с тобой, Стас совершенно не дает тебе шанса, хотя он говорил когда-то о том, что из тебя бы вышел хороший... — Я больше не думаю об этом всем, — врет Арсений, глядя как она так же быстро успокаивается, опускает взгляд на пришедшее сообщение и нерешительно убирает телефон в сумку с брелоком символа Антоновой мэрской кампании 2013-го, — и тебе тоже надо перестать делать из себя жертву. Это как-то уже бессмысленно. — Ты не понимаешь, ты... Она не успевает договорить, вся будто сдувается на полуслове, кивает себе, обиженная, непонятая, одинокая, достает зонт и садится в подъехавшее такси. Арсений перебирает ее фразы в голове, почему-то вдруг злится и окликает ее в последний раз: — И не надо так делать, — она застывает испуганной ланью, еще не сев в машину, — политику и сюда тащить. Ты можешь сколько угодно настраивать против меня Антона, Диму, Катю как делала всю свою жизнь. Но никогда, слышишь, никогда, не пытайся настроить меня против Антона. Наше различие не в том, что ты нуждаешься в борьбе, а я в любви. Вообще не в том, ты поняла? — Ты... удивительный человек, Арсений. Она щурится и, не прощаясь, хлопает дверью. На телефон с неопознанного номера приходит сообщение: «Я никуда не полечу». Арсений ухмыляется и кивает экрану совсем-совсем неудивленный. А потом переворачивает телефон, снимает прозрачный чехол, под который ранее положил билет, и разглядывает на нем фамилию. Ну конечно она отдала ему свой. Придется купить самому, раз Позов заупрямился. В этот момент, наконец уверенный в том, что ехать нужно, он ставит точку в их истории: по европейскому вопросу они вряд ли пересекутся. А больше — и негде теперь.

***

Он натягивает кепку пониже, сбрасывает с плеч рюкзак, открывает ноутбук — выкладывает его в отдельный серый контейнер — и, похлопав по карманам джинс, идет вперед. Женщина в форме его останавливает, указывает на голову и что-то грубо басит. Арсений на автомате кивает, стягивает кепку и передергивает плечами. Он уже и забыл, когда на выходе из самолета установили дополнительный контроль. Когда они летели вместе с Антоном — на, конечно, разных рядах, но все равно вместе — такого еще не было. Очередь двигается медленно, совсем нехотя, и глаза слипаются: в обоих самолетах он нормально не спал, впрочем, как и последнюю неделю с этими неожиданными визитами непрошеных гостей. Да и в те ночи, когда все-таки получалось хоть немного взремнуть, ему не особо удавалось отдохнуть. Арсению снились твиты Антоновых последователей, в которых пользователи интернета расписывали, насколько плохо тот выглядит, и все время риторически спрашивали, зачем он вообще позорится и так часто появляется на публике: что ему, кстати, делать не хотелось, но продвигать медийность для удачного подписания европейского дела, по словам неприятного Стаса, было «крайней необходимостью». Вот такой он был — этот Твиттер: недостаточно скорбишь — позор, переусердствуешь — срам и лицемерие. Иногда, конечно, ему снился сам Антон: Арсений рассказывал ему, что все эти ненавистные люди уговаривали его остаться, будто этот дурацкий договор и права мог что-то значить. Он, обнимая почему-то живого Антона, шептал, что никогда не мог поверить, не мог смириться с тем, что он мертв, потому что так просто не должно было быть, верно? Просто не могло! Во снах он жаловался Антону, что больше не может оставаться в Берлине и даже вернуться домой одному (на фоне последнего года) больше не кажется чем-то настолько пугающим и запретным. Тот нежно целовал в макушку и отвечал, что да, Берлин совсем не для тебя, Арсень, тебе бы на юга, Арсень. На самом деле ему постоянно снилось, что они долго-долго обнимаются, целуются, ласкают друг друга в их спальне ночью, а потом быстро собирают чемоданы, уезжают в какую-нибудь Италию и больше никогда не возвращаются. Ему снились кошмары о том, что, когда они уехали, Антону с каждым днем становилось все хуже и хуже. То прям как тогда, в августе, только без бешеного желания в зеленых глазах наконец встать с приковавшей к себе постели, то как тогда, во время тюремной голодовки, когда он был еще более худ и слаб. А самое ужасное было тогда, когда Арсению снилось, что Антон здоров, но ему все так же плохо. Он, совсем как его настоящий Антон, во сне отнекивался, мол, Арсень, ну ты что, ты достаточно за меня поволновался, давай наконец расслабимся, разве не этого ты хотел? Арсений во сне заглядывал в потухшие глаза Антона и твердым, почти не срывающимся на высокие ноты голосом заявлял, что домой они никогда больше не вернуться, и повторял, повторял, повторял пока не пропадали силы. А Антон всегда улыбался устало, кивал, ложился на диван и долго-долго спал в той реальности Арсеньевых снов. Но, парадоксально, оказалось, что самые-самые главные его кошмары были тогда, когда Арсений понимал, что все это — просто сон. Он был бесконечно счастлив, когда Стас не заводил больше намекающих разговоров-угроз насчет его прошлого, когда Катька, Димкина жена, крепко его обнимала, и когда Антон, ничего наконец не утаивая, радостно целовал его в щеки… И одновременно бесконечно несчастлив, когда тот же Антон внезапно заявлял, что все осознал, ему больше не нужны победы — у него есть любимый человек и он наконец-то обрел свой покой. Это было так странно, так больно, так совершенно невыносимо: все это, стоило Антону из его снов открыть рот, звучало глупо, несуразно, криво, просто потому что в реальности он бы такого никогда не сказал. Впереди втискивается очередная хамоватая бабуля и, медленно, с недовольными причитаниями покачиваясь, проходит через рамку. Та, конечно же, сразу пищит. Все та же женина в форме вытягивает руку вперед и истерично кричит: «Еще раз! Ремень снимаем, очередь не задерживаем», — и косится почему-то на него. Арсений, выживающий десяток лет в среде, полной интриг, сплетен и непрекращающейся слежки, к своим 42-ум научился распознавать такие взгляды «на ура»: брошенные будто впроброс, но сиюминутно острые, резкие, колющие. Люди, выполняющие такие указания власти, зачастую выглядели неуловимо специфично — Антон всегда говорил, что заложниками режима, а потом и его слугами становятся не от хорошей жизни. Арсений опускает голову и, когда женщина отвлекается на переругивания с вспотевшей бабушкой, бегло ее оглядывает. Она переминается с ноги на ногу и указывает за спину. Там, в метрах ста, сразу после этого досмотра, паспортный контроль. С такими же людищами, как она: хмурыми и молчаливыми. Безжизненными. Женщина возвращает холодный взгляд на него и разминает подбородок. Резко становится тревожно. Он неприкрытой рюкзаком спиной чувствует опасность на чужой территории: это больше не его дом, не его страна, и зря он, живой, вообще сюда посмел сунуться. Тут ничего не изменилось и Антонового щита, с которым было так же больно, но хотя бы нестрашно, больше нет: Арсений один. Один должен справляться со слежкой, переодетыми бывшими НКВД-шниками и постоянной паранойей. У Арсения перехватывает дыхание: не надо было ссориться с командой, надо было выторговать их защиту, какие-нибудь устные предупреждения европейских второсортных чиновников о неприкосновенном статуте Антоновых соратников, нельзя было уезжать под шумок! Его прибьют, как муху, и никто ничего не узнает. Он бросает взгляд на свой телефон в сером контейнере и снова на ту женщину: она призывает идти дальше, не задерживать очередь, потому что люди, молодой человек, вообще-то ждут. Его точно ждут там, в ледяной, враждебной России с бесконечным февралем, но точно не люди: сзади почти никого нет — его самолет из Азейрбаждана в три-сорок летел полупустой. Они узнали о договоре? Хотят запугать? Напомнить, чтобы не высовывался слишком? Выследить и избить? Арестовать? Арсений мимо женщины почти пробегает, хватает кепку, рюкзак и куртку и, ничего не надевая, сворачивает в туалет перед паспортным контролем. Женщина оглядывается на него, и Арсения пробивает дрожь: не от хорошей жизни, не от хорошей жизни, не от хорошей жизни. Он закрывает кабинку, опускает крышку унитаза, садится и зарывается пальцами в грязные волосы, скидывая рюкзак и куртку на пол. Так душно, совсем нет сил дышать. Нужен план. Надо звонить адвокату вначале, да, у него на коротком звонке и Андрей, и Марина, и заготовленное сообщение Стасу с Димкой, и другим юр-организациям, тесно сотрудничающими с ними и импонирующим ему конкретно, на всякий случай — если уж не защитить, то трагедию вовремя осветить. Он же не совсем дурак, даже если во всем этом не хотел никогда разбираться. Но за что его задержат? Подкинут наркоту? Телефон проверят? Светился на "Дожде", увидели от него букет на Борисовском? Поверили желтушным статьям, изредка просачивающимся в глобальное обсуждение, обсессивным теткам из Твиттера поверили? Поняли, как они связаны, и, не добравшись до нее, решили добить остальных? Не может быть, чтобы Шеминов его не остановил, он не мог сойти с ума окончательно! Не может быть арест до паспортного контроля! Это ведь аксиома: никаких задержаний до паспортного контроля. За дверью кто-то шаркает ногами, хотя он уверен, что никого тут быть не должно: время позднее даже для аэропорта и тут, похоже, их рейс был единственным. Он раздвигает холодные пальцы и смотрит вниз, но массивные черные полицейские ботинки, остановившиеся аккурат возле напротив его кабинки. Если до них вдруг дошли новости о европейском договоре, если хотят выйти на нового «лидера» оппозиции — он мысленно плюется этим словом — если до сих пор боятся его, даже после смерти, то он скажет все как есть. Что вот он — прямо тут, сажайте, пытайте, убивайте, он устал! Он не хочет возвращаться в Берлин, не хочет быть никаким лидером, пусть этим занимаются все эти сумасшедшие людишки вроде Шеминова и Позовых. Если он вернулся домой, вернулся свободным в последний раз, то, к черту все, его и правда постигла карма — нельзя было отсиживаться. Но и вливаться только потому что Антона убили он тоже не стал бы. К черту, к черту, к черту: раз его задерживают, то это судьба! Всю, они всю жизнь посвятили этой борьбе, и он больше не может сопротивляться. Он настолько закипает внутри себя, что, когда по кабинке аккуратно стучат, он резко поднимается, дергает ручку и смотрит прямо в лицо напротив. Арсений смотрит несколько секунд, затаивает дыхание, руки прикладывая к глазам, губы поджимает и кивает. Не могло быть иначе, конечно, это ведь судьба. Руки человека напротив тянутся к его запястьям и аккуратно отводят их от лица. — Все хорошо? — голос низкий, бархатистый, прямо как такой, каким его запомнил Арсений. — Да. — Просто хорошо? Арсений зажмуривается, ничего с собой поделать не может, а так хочется глаза открыть и никогда-никогда не закрывать, лишь бы иметь возможность всегда-всегда смотреть на это лицо. — Нужно идти, Арсень, — тепло говорит голос. Когда-то в почти забытом 2020-м, на их кухне, полной стеклянных ваз и пестрых театральных букетов, они с Антоном отсматривали материал нового расследования. Арсений, если честно, так, вполуха, скорее как зритель, а не критик, а Антон сидел весь включенный, но необычно напряженный, загруженный. Он тогда на всякий случай, проформы ради, если честно, спросил, мол, нормально ли все. Ему вполне жизнерадостно ответили, что «все хорошо», а потом по щекам покатились слезы. В следующие разы, когда они спрашивали друг у друга что-то вроде «как дела?», обязательно нужно было уточнять, что хорошо не просто, а очень-очень! хорошо. — Ты настоящий книжный герой, — шепчет Арсений, не открывая глаз.

***

Они идут молча, но так хочется говорить: не о холодной стране, не о сером аэропорте, не о тюрьме и не о борьбе. Не о смерти: о погоде, а самочувствии, о настроении. Антон мягко держит его за запястье, нежно поглаживая большим пальцем, и тянет-тянет-тянет вперед. Арсений моргает быстро-быстро и легко, как всегда, поддается. Они идут по каким-то долгим мрачным коридорам, вечно сворачивают направо, Арсению даже кажется, что они начинают идти кругами, но серьезный Антон, поправляя его рюкзак на своем плече, ведет их уверенно, и совсем нет смысла ему не доверять. Они выходят в еще один коридор с коричневыми дверьми по двум сторонам и, миновав первые три, заходят в приоткрытую четвертую. Там оказывается просторная темная комната без мебели с окнами в пол — с видом на взлетную полосу. Антон руку из всей выпускает, сдергивает шарф и, развернувшись к Арсению, туго обматывает вокруг его шеи. — Вот так, молодец, — он перехватывает рюкзак поудобнее — Арсений знает, он из-за рабочего компьютера и пару файлов документов тяжеленный — и, бегло осмотрев его лицо, разворачивается обратно к окну. Там все в мокром снегу: небо затянуло молочной дымкой и даже в ночи оно кажется уже почти рассветным. Маленькие жучки-машинки с яркими фонариками на крышах разъезжаются в разные стороны — даже ночью аэропорт продолжает дышать в своем быстром ритме. Антон тем временем тянется рукой вверх, поддевает раму и распахивает окно: оно, как ни странно, открывается на полную мощь. Он застегивает куртку одним быстрым движением и, свесив ноги, шустро спрыгивает вниз. Арсений на каком-то животном рефлексе с места подрывается и так же быстро успокаивается — Антон стоит внизу, сосредоточенный, живой, а его макушка почти достает до пола комнаты. — Иди сюда, — он руки вверх тянет, и Арсений не может им не довериться. Они бережно подхватывают его за пояс, аккуратно помогают спуститься, и, как только он чувствует ногами асфальт, одна из них возвращается на запястье и снова куда-то тянет. — Мы спешим из-за той женщины на досмотре? — не выдерживает Арсений, когда они проходят под очередной рукавом у какого-то боенга и ускоряют шаг. Антон голову задирает, не сбавляя скорости, и крепче перехватывает руку. Холодный ветер треплет его пушистые волосы и аккуратные ресницы — Арсений рассматривает их пару секунд и снова смотрит вперед. — Нет. — Она разве не... — Да. Но, думаю, арестовывать собирались на паспортном контроле. Арсений ком в горле сглатывает и обгоняет Антона. — Антон? — М? — Почему ты здесь? Он поворачивает голову вбок, и в его глазах шелестит неспокойный хвойный лес. — Наши помогли. — Почему они мне ничего не сказали? — Не те наши. Они наконец сворачивают в какой-то переулок из двух невысоких корпусов, и Арсений сразу замечает черную машину: искусственно чистую, гладкую, инородную. У него ноги сами тормозят, предупреждая об опасности, и колючая паника не позволяет отвести взгляд от тонированных стекол. Антон его замерзшие пальцы перехватывает, и аккуратно, но с напором, настаивает на своем — тянет вперед, к машине. — Все хорошо. Идем. Они оказываются в машине, Антон заводит мотор, и та трогается с места. Они так же, будто прикрываясь от ветра, выезжают с территории исключительно по узким дорогам вдоль основного здания и мелких корпусов, минуют основной шлагбаум и, как только яркая вышка теряется в зимней темени, резко сворачивают с асфальта и по мокрой земле проезжают мимо клетчатого надорванного забора. — Это ведь... — потеряно хрипит Арсений, — столичный аэропорт... с беспилотниками должны были усилить охрану, раз еще и задержание готовили, как ты?... — Многое изменилось за наше отсутствие, Арс, — поглядывает на зеркало Антон, — надо доехать до Новой Риги, и там точно сможем расслабиться. Потом и поговорим, хорошо? Он переводит строгий взгляд с дороги на него, и тот источает такое тепло, что Арсений, кажется, невольно выключает печку. Дорога дальше смазывается: бесконечные оранжевые фонари сливаются в одну ритмично мигающую ленту. Арсений прикрывает глаза, и заставляет себя еще раз осознать, что вот он — на Родине. Он прерывисто выдыхает и позволяет себе не смотреть, как крепче сжимает руль Антон. Он почему-то думает о ней и Димке: интересно, она уговаривала его остаться, потому что ей единственной в голову пришла идея о риске? Или... потому что она просто не хотела терять внимание? Его арест наверняка много новостных заголовков бы собрал... Через где-то двадцать беспокойных минут они съезжают с шоссе к небольшому магазину, выходят из темного, хищноватого автомобиля, заходят в здание, снова проходят мимо обтрепанных коридоров, быстро выходят на улицу, садятся в другую машину. На ней проезжают километров пятнадцать, не больше, уже не по основной дороге. Заезжают в какой-то гараж, передают ключи незнакомому полному мужчине, садятся в новую машину — уже третью — и снова едут вглубь леса. Останавливаются у совсем-совсем старой деревушки — Арсений по привычке выискивает огонек камер, но темень стоит такая, что разглядеть в каше белых шапок сугробов можно разве только подкошенные красноватые столбы ворот. Они выходят — Антон отпирает калитку, звенит очередными ключами, скрипит входной дверью и пока возится с замком, Арсений внутрь дома проходит и молча садится на кровать: больше ничего в единственной комнате и нет. Только ободранные стены, скрипучий деревянный пол и прогнившие карнизы: все равно лучше чем Берлин. Снова тихо. И почти безопасно. Он даже почти не плачет. Когда сзади перестают шуршать, он оборачивается: — Привет, — тепло-устало улыбается ему голос. — Привет. — Мне казалось, я очень хорошо тебя помню. Но я ошибался. Забыл, какой же ты у меня красивый, Арс. Арсений отворачивается, развязывает шарф и снова прикрывает глаза. — Я просто знал что ты жив, Антон, поэтому не выгляжу удивленным. — Конечно знал, — соглашаются с ним без капли сарказма. — А они все уговаривали меня остаться. Это было так ужасно. Он слышит, как скрипит под ним пол, и чувствует, как мягко Антоновы руки оплетают его талию. — Но ты поехал. Они тебя не уговорили? — Заходили только Дима и... в общем, я как ты. Тебя же не получилось им переубедить тогда. Антон вдруг молчит, и Арсений возвращается с теплым рукам. — Ты настоящий книжный герой, Антон. — Я очень скучал, — шепчут ему в ухо. — Книжный герой! — Повторяешься. — Нет... ты... козел! — выдыхает он, — книжный герой-козел! — Почему? — Потому что попил водицы из лужицы, Антон, и выжил. — Ну тогда договорились. Ласковые ладони разворачивают лицо к себе, и Антоновы холодные губы касаются сначала его дрожащего века, потом щеки, и в конце уголка рта. Они замирают в этом мгновении, и как же Арсений не хочет просыпаться. — Я не верю, что это ты, — доверительно шепчет Антон в губы, — вот тут. Прямо у меня в руках. Арсений ладони на его шее складывает и сам тянется целовать глубже. Его окутывает таким сносящим голову удовольствием, все в груди так замирает, будто он не целует снова Антона, спустя долгих почти четыре года, а в самом деле умирает — умирает в блаженстве. И неправда все это про то, что он не верит, что Арсений тут: это Арсений не верит, что целует живого Антона. Антон спускается поцелуями к подбородку, поглаживает большими ладонями плечи и подбирается к шее: Арсений выгибается, подставляя ее под чужой язык, и довольно выдыхает. А когда мурашки пробегают вдоль позвоночника и краснеющие щёки начинают гореть от того, как на грани боли Антон вдруг прикусывает мочку уха, то тихо стонет, признаваясь: — Мне это во сне снилось, Шаст. Он глазами хитрыми стреляет и проводит рукой поперек живота: аккуратно, щекотно, как-то чересчур любовно. Антон пересаживается к нему лицу и, мягко отодвинув челку, прикасается своим лбом к его. — Так у тебя волосы отрасли, жуть. — Очень некрасиво? — Очень-очень, — хихикает Антон, — еще и кудрявиться стали. Ужасно, как некрасиво. Арсений дышит глубоко, и его едва ли не затапливает счастьем. Антон подтягивает к себе, укладывая руки под бедра, тянет еще ближе: любим, любим, Арсений снова очень сильно любим. — Нам надо поговорить. А сам снова целует крепко: так, как только он умеет, наконец-то не прощаясь, не стараясь запомнить, наоборот — спокойно наслаждаясь. — М-м? — не открывая глаз, мычит Арсений. Губы Антона отстраняются, а Арсений замирает статуей, будто выдернутый из дремы, и шумно вздыхает, зная, как редко Антон так быстро останавливается. — Я могу посмотреть сообщения Стаса тебе? — Не надо, — вдруг жалобно сипит он, разлепляя веки. — Арс? Он выпутывается из объятий, резковато встает и нехотя подходит к заледеневшему окну. Антон остается там же — на холодной кровати. — Как ты вернулся? — почему-то вдруг совсем низким голосом спрашивает Арсений, — Почему ты жив? Он видит, как холодеет его взгляд, и тут же хочет отмотать время назад, чтобы обнять покрепче и никуда не отпускать. Не давать ни себе, ни Антону снова ссориться. Тот подходит ближе, укладывает ладони на его лицо и большим пальцем аккуратно разглаживает правую бровь. У Арсения дрожат ресницы, и грудную клетку затапливает теплом. — Это очень важно, Арсений, я тебя прошу. Мне очень-очень нужно доказательство словам тех, кто помог мне, — продолжает он тверже, — что писал тебе Стас? Арсений прикрывает глаза. — В чем смысл? — Почему ты не хочешь показывать? Стас обожал телефонную болтовню и всегда звонил, а он всегда скидывал. Тот тогда, конечно, не отставал и просил перезвонить. Впрочем, никогда он этого не дожидался, поэтому правильно Антон просит ему показать мессенджер — вживую они общались еще реже чем по телефону. Перед глазами мелькают ленты их коротких переписок: всегда там мелькало что-то вроде "наш Антон", "у Антона большое будущее", "он не хочет", "он не будет", "ему лучше". Всегда об Антоне и никогда о команде, о себе, о стране, о политике. Его сначала это бесило, а потом, когда тот вдруг все чаще и чаще стал вскользь, будто не нарочно упоминать его прошлое, привлекая ее заинтересованный взгляд, Арсений по разговорам только об Антоне стал даже скучать. Арсений смотрит на Антона жалобно, умоляюще, а тот спокойно, мягко улыбается, но в его глазах плещется какая-то несвойственное ему сомнение. — Арс. У тебя кто-то появился? Арсений не моргает: он не знает, какого ему было бы там, в тюрьме, на Севере, одному — без связи, без любви, без уверенности в том, что наступит завтра, с задачей убедить всех там, на свободе, что с ним все хорошо, он не голоден, ему не холодно, и он не умирает. Арсений, когда Антон сидел в тюрьме, старался не думать о его распорядке, заставлял себя верить тому, что Антон Шастун демонстрировал проигравшей либеральной публике — что еще есть шанс. Арсений вглядывается в трещинки в уголках глаз, даже рассматривает на ранее пушистой челке — он точно помнит: пушистой и кудрявой, не такой как сейчас — седой волос и усмиряет склизкую обиду в груди. Антон еще больше повзрослел. Даже... постарел. Постарел в тюрьме, когда двадцать семь раз попадал в ШИЗО. Один. И все, что он говорил: о вере, о надежде, о счастливом будущем и терпимом настоящем, — все это такая неправда. Так как тогда, окруженный ложью во имя блага, он может быть уверенным в реальности: что Арсений с ним, что любит его, что не... — Предал. Ты думаешь, что я предал тебя, — щурится Арсений, — Почему? Зачем тебе переписки со Стасом? Думаешь, я хотел стать новым лидером оппозиции и заграбастать твою команду как бонус? Как... трофей? Антон хмурит брови, опускает руки и скашивает взгляд в сторону. — Нет, не думал. Именно поэтому я тут. Он отходит обратно к кровати, выуживает из своей сумки какую-то толстенную папку и не решается ее открывать. — Хочешь знать, как я оказался жив? Хорошо. В ноябре двадцать третьего мне передали письмо, — начинает Антон, — Я со многими тогда вел переписку, ты знаешь, но это чем-то незримо отличалось: дорогая бумага, печатная подпись, с маркой еще, красивой такой — прописной "А", я сразу обратил внимание. А до меня такие редко доходили, в основном от обычных ребят, ты должен помнить, я тебе рассказывал еще в двадцать первом, — он задумчиво улыбается, — Я разглядывал его, как тупой, полчаса наверное, почему-то боялся, но в конце концов открыл: там писали о каком-то "Полярном волке", я вообще не понимал, что это значит тогда. Ближе к декабрю, как и писали в письме, конечно, понял. Арсений руками себя обхватывает: под окном комками собралась пыль, от окна дует тонкой струйкой, за окном завывает шумная пурга. — В том самом "Полярном волке", куда меня перевели к концу 23-его, все письма сторонников прекратились. И ни о чем кроме смерти думать не хотелось, — Антон хмыкает будто это смешно, — я не знал, куда меня доставили и как скоро планируют убить — иначе зачем это все. Но потом, почему-то поздно-поздно вечером, перед самым отбоем, мне принесли письмо. С "А". А потом еще раз. И еще. И еще. Каждый раз с этой красивой маркой и каждый раз за пять минут до отбоя. Я не понимал, как к ним относится: они много писали о войне, о команде и даже о политике — сухо, без чувств, как-то безлично. Антон выуживает несколько конвертов — потертые, разорванные, но в основе своей чисто-чисто белые. — Чувак, с которым мне удалось переговорить на прогулке, назвал это место волком. Всем, чем я занимался, было бесконечное перечитывание этих писем, мне удавалось их как-то прятать. Да, впрочем, никто их и не отнимал... В какой-то момент я стал паранойить, что это подставные: меня так далеко спрятали, что добраться могли только они же. Я думал, что это еще типа один метод их пыток — давать надежду. Особенно мне так казалось, когда в письме расписали о деталях европейских переговоров об обмене. У Арсения жжется кожа головы. — Обмен? Антон вытаскивает еще одну бумажку, чистую, без заломов, бережно сохраненную, и разворачивает ее. — "Европейские лидеры среди своих ближайших кругов начали обсуждать самый глобальный за последние несколько лет обмен, в которые должны были входит политзаключенные", — серым голосом озвучил Антон, — Через пару дней мне написали, что сделка саботирована. На суде в январе Ольга, адвокат, покивала головой и сказала, что уточнит у Стаса насчет писем с "А" и тайно передала еще несколько: от команды, "Инсайдера" и, вроде, "Овд-Инфо", не помню. "Инсайдер" зашифровано написал об обмене тем кодом, о котором мы условились в 2013-ом еще с Ромой. Двое совершенно разных источника — "Инсайдер" слишком большой, чтобы быть анонимным — сообщают об обмене, а команда... спрашивает про ребрендинг медиа. Я плохо спал тогда: все не мог понять, как это нужно трактовать. Получалось, что обмен и правда должен был быть, но моя собственная команда об этом молчала. Я пытался оправдать своих людей: что они боятся, что письма перехватят или что я перенервничаю, думал, может, сами европейцы против раскрытия деталей. Антон вытягивает белый конверт, и он замечает в его уголку извилистую красную букву. Арсений вдруг ярко представляет, каким благословением казались эти письма для Антона там, в "Северном волке", где в плену врага он оставался собой же: почти вел полноценные переписки и никогда не сдавался. Арсений за все это время лучше всего понимает, почему они Антона спрятали так далеко. — Потом пришло еще одно письмо "А". О предательстве моей же команды, — он делает паузу, — Я тогда решил перечитать "Инсайдера", они и правда были к ней лояльны, но тут почему-то просили об аккуратности. А еще ссылались на некую недовольную группу среди элит. Ну я и сложил дважды два. Получалось, моим информатором и правда были люди прямиком сверху, — он пробегается глазами по аккуратным строчкам, — Они присылали очень много писем: на меня косо смотрели, но молчали, а я все дни, когда не был в ШИЗО, тратил на их расшифровку. Это было так странно — ждать письма с верхушки, но с отсутствием проверок это получалось единственным вариантом. Тем более они давали все больше и больше доказательств про обмен, а команда молчала — я аккуратно спрашивал, а Ольга, наш мостик, пожимала плечами. Стас молчал. "А", конечно, обвинял в срыве переговоров команду. Потом предоставлял письменные доказательства, среди которых обсуждалось мое плохое физическое состояние, февраль, как трагичный месяц, открытие нового филиала, аккуратное восстановление репутации Иры. Европейский договор и... Антон смотрит на него исподлобья, и его бровь нервно дергается. — И... Акценты на тебе. "А" утверждали, что Арсений Попов — "человек, с которым вы, вероятно, имеете некую романтическую связь, в последних официальных документах, не имеющих особенностей, вызывающих подозрение и недоверие нашей команды, обозначается как "Лидер Восстания Новой Волны"", — читает едва ли не загробным голосом он, — и прикрепили вот это, — он выуживает другой файл: Арсений этот титульник закрытыми глазами может нарисовать, — Больше писем я не получал, я был отрезан от всех альтернативных источников информации. Все складно получалось, не так ли? Арсений молчит. — Я не знал что думать. Получалось, что "А" обладали особой информацией и спокойно, беспрепятственно со мной ею делились. Я не мог им доверять, особенно, когда узнал, откуда они могут быть. Они это понимали и, похоже, им нужно было мое доверие. Они прикрепляли "Блумберга", "Нью-Йорк" и что-то французское. Они все в один голос писали об обмене, половина из них обвиняла в его срыве команду... и тебя. Я правда не верил, что это возможно, Арс, но письма приходили и приходили, их становилось все больше — с оригиналами договоров с печатями команды. Вы молчали. Я понимал, что несостыковок много: как, например, письма не перехватывали ни лояльная верхушка, ни команда? Если они так всесильны — почему не встречаются со мной лично? Как ты мог влезть в политику? Арсений хочет ответить, что не мог, не мог он влезть, но запинается. — Я читал сутками, Арс, едва ли не сходил с ума. В середине января "А" стали настаивать на том, что критически важно выбираться: один из их самых главных информаторов слил информацию о настроениях в Кремле на фоне милитаристических неудач и сорвавшегося обмена с важным верхушке человеком, застрявшем в Америке. Я решил рискнуть — другого выбора у меня не было — и согласился на их помощь. Тем более их прошлый прогноз про перевод, который я мог проверить, сбылся. "А" вытащил меня с условием, что я залягу на дно и никак не контактирую с командой ближайший год. Антон запинается. — Это выглядело как попытка добить. Мне казалось, что хуже, чем умереть, может быть только стать забытым: а анонимно без команды я едва ли был в силах что-то сделать. "А" почувствовали мое недоверие и сами раскрыли свое лицо — по канонам, кучка наконец окрепшей высочайшей политической элиты, недовольной со времен Пригожина. Сейчас я думаю, что нельзя им было доверять, это такая простая уловка. Но я слабел и мне становилось хуже. И я понадеялся, ведь революцию де... — Делают элиты. Антон выдыхает. — А с двадцать второго не иначе чем революция, — соглашается Антон, — Я согласился. Мне открыли доступ к другим источникам, в том числе те, которые говорили о том, что немцы и американцы предупреждали команду о риске смерти. Я понял, что на этой точке Стас не мог бы смолчать и связался бы со мной, — совсем грустнеет его голос, — "А" провели со мной долгую беседу: все оказалось очень просто — им нужно было лицо. Лицо революции. Как же знакомо это звучит. — Ты? Зачем это... — Им нужно было, чтобы я остался жив. Это оказалось обязательным условием той, чью кандидатуру они одобрили. Кандидатуру на лидера предполагаемого сопротивления. Они не назвали ее имени, но, понятное дело, кто-то лояльная им. Вот как. Антон выжил чудом — просто как собака, по чей-то прихоти с верхушки, благодаря случайному совпадению. И... Стас... он не мог этого знать, он... — Моя команда тем временем занималась подготовкой аудитории к твоему возвращению домой, а потом сменой стратегии в страхе нарваться на очередной хейт. "А" слил переписки о том, что команда знает о твоем планируемом аресте. И планирует это использовать как стимул для новой вспышки восстаний, которую возглавить должна была… — Она. Антон кивает. У Арсения все не умещается в голове: предательства, живой Антон, революция... — Поэтому никуда она не поехала, — прошибает пониманием Арсения, — Я, дурак, думал, что назло мне, я... — Тебе казалось, что ей больше всего угрожает, да? И Стас поэтому к тебе не заходил, так ведь? — Только Дима пытался, — бубнит он, — но он, похоже, не знал... я... может, он поговорил с ней, открыл ей глаза… в конце она пыталась уговорить меня остаться, но я наговорил гадостей. — Больше всего я боялся, что ты стал другим, Арс, — нежно фыркает Антон, откладывая папку, — они не оставили оснований им не доверять. Даже если они вытащили меня, чтобы обо мне спокойно забыли, это было ошибкой: им ничего не оставалось, кроме как инсценировать мою смерть, на которую похоже рассчитывал Стас. Но он ошибся: в двадцать четвертом политический аппарат был слишком силен, чтобы не пережить мирные митинги. Получалось, что они спасли меня от гипотетической смерти... и ничего не получили взамен. Зато их версия сходилась во всем. Особенно когда они подтвердили, что ты летишь домой. А я же знаю тебя — мне безумно хотелось верить, что точно знаю и не ошибаюсь — ты слишком любишь жизнь, чтобы жертвовать ею ради политики. Я разругался с ними, и мне разрешили забрать тебя с условием, что я не связываюсь с командой: видимо, оценили шансы и поняли, что твой арест не сыграет роли. Арс, мне до сих пор страшно, и совсем не хочется во все это верить, — признается он, — но, похоже, у нас нет другого выбора. Даже если это все неправда, мы живы и мы на свободе. Как ужасно, что этого хватает для их спокойствия. — То есть… — вдруг доходит до Арсения, — тогда, в двадцать первом, кроме меня тебя никто не отговаривал лететь домой по этой же причине? Когда ты хотел вернуться после отравления? Поэтому они решили сделать то же с мной? Отпустить, чтобы меня арестовали? Повторить триумф? Или что? Им твоей смерти не хватило? Антон снова поднимается и наконец-то подходит ближе. — Они... делают это ради страны. — Ты что, после всего этого их оправдываешь? — возмущается Арсений. — Нет, они предатели, Арс, — склоняет он голову. — Предатели из-за чего? Из-за этой чуши с обменом или из-за меня? — С обменом это была стратегическая ошибка, Арс, — нудит Антон, — они, видимо, думали, что от образа меня из тюрьмы России больше пользы чем меня на свободе из Европы, и я был согласен... — Не могу поверить, Антон! Они обманывали про обмен! Они рискнули тобой и твоей жизнью! Они не писали о том, что тебя пытаются убить! И ты находишь им оправдания? — всплескивает от негодования Арсений руками, — Они отправили меня на смерть, Антон, прикрываясь каким-то глупым контрактом! Ты готов рисковать не просто собой, но и мной! Я... я всегда был частью политики, а не политика частью нас, да? — он теряется, напираясь на его хмурый взгляд, — Прости. Я думал, что прошел через это, — признает Арсений, — но потом... — Что? Что, Арс? — вмиг меняется Антон, — Увидел, что я жив? И стало больнее? Арсений зажмуривается и хочет проснуться. — Молчишь. Арсень, посмотри на меня. Он мотает головой и слышит, как присаживается на корточки Антон. — Ты любовь всей моей жизни, — шепчет он, — Но нам выдалась такая судьба: мы должны спасти страну и потом сможем быть вместе. По-настоящему. Какой ужас: Антон, переживший все эти кошмары, сидит тут, на холодном полу, живой, улыбающийся, с надеждой в глазах. Он, когда Антон наконец-то снова жив — не важно, что мертвым он никогда и не был, — не сможет больше иначе. — Я не смогу быть счастлив без тебя, — почти пищит Арсений, чувствуя, как бережно его обнимают, а с морщинок у зажмуренный глаз скатываются почему-то слезы. Он вытаскивает телефон и отдает в руки. Антон прижимает к себе крепче и отстраняется только тогда, когда Арсений отворачивает голову и прикладывает к лицу запястья. — Про этот типа европейских договор я понял зачем, но тогда... еще до всего этого... почему ты не рассказывал? — тихо спрашивает через несколько минут Антон. — А ты бы отрекся? От команды, от Стаса, от нее, от Димы? Вряд ли, — сам отвечает Арсений, — Раз даже в тюрьме, под угрозой смерти не хотел. Ему возвращают телефон, и он на автомате открывает телеграммные новостные каналы: война, война, собачки, война... он скроллит дальше, пока не натыкается на свое имя: "Пропал после возвращения: связь с ближайшим соратником Шастуна Арсением Поповым потеряна". Антон отходит за спину, к кровати. Он выходит из мессенджера и снимает ночной режим — там никаких личных сообщений. "А" были правы. Команда Антона предала своего же лидера. Они отпустили его в сюда, зная, что его арестуют, так же, как сделали это четыре года назад. Ради политической выгоды, мизерного шанса на восстание в чужой, враждебной стране... в которой они нашли свое укрытие... от кого? От своих людей? — Арсень? — Что? — пугается он. — Сейчас мы ничего не сможем сделать. — Я знаю, я и не хочу, — он передергивает плечами, — а завтра сможем? — Нужно время. Непонятно, насколько подстраховки "А" рабочие. — Непонятно, — бездумно повторяет Арсений. Он как раз уже разворачивается к Антону, и тот что-то включает в своем телефоне, бросая его на кровать, к письмам с грязными секретами, и приглашающе протягивает руки вперед. — Антон, нет... — Ну давай. — Нет, Антон, это глупость, — робко усмехается Арсений. — Прошу, ради меня, — продолжает напирать Антон. — Мы тупо качаться будем под эти... нудли. — Уж лучше тебя я никогда не станцую, поверь, мы навсегда обречены на покачивания. — Антон, это мне так напоминает... — Я знаю, Арсень, — он оказывается совсем рядом, — я наделал столько ошибок в прошлом. Не пресекал всю эту грязь, не принимал в тебе твою страсть... но это же ты, а я тебя бесконечно люблю. Это, конечно, не исправит прошлого, — он необычайно серьезен, — но давай сейчас просто потанцуем? Музыка приятная еще такая. Они раньше не много танцевали, почти никогда — это все будто осталось в их далеком юношестве, когда у Арсения были откровенные танцы по ночам в "Непростых парнишках", а у Антона вечерние собрания в "Тайном Предубеждении". Он цыкает недовольно, но все-таки подходит ближе, выпрямляясь, когда Антон приобнимает его за пояс, и прислоняется ухом к его плечу. Музыка меланхолично завывает, что-то чисто гитарное, спокойное, даже немного тоскливое. Они обнимаются вот тут — дома в феврале — и вместе ждут марта. Арсению почти неинтересно, что будет дальше: Антон рядом, а все остальное когда-нибудь разрешится.