Цветение

В два часа прозвенел звонок с последнего урока, была пятница и весна, и больше никуда не нужно было идти. Генья схватил рюкзак, не попрощавшись ни с кем, выскочил на улицу. Сладко пахло яблоневым цветом, солнце мягко грело детские макушки, где-то на втором этаже Тенген-сенсей вздыхал, глядя на них через разрушенную стену класса рисования. Прошло два года с тех пор, как они пришли в эту школу, - два странных брата Шиназугава, покрытые шрамами. Бешеный учитель математики и диковатый старшеклассник, которого Томиока-сенсей сразу после первого занятия привёл на стрельбу, разглядев в нём талант, и не ошибся: Генья охрененно орудовал обрезом, но был ужасен на обычной физре из-за астмы. Его побаивались из-за большого роста и шрама. Только Танджиро не оставлял попыток подружиться с ним, но он был дружелюбен ко всем без исключения, поэтому его не воспринимали всерьёз. Никто не знал, что с ними произошло до этого, но Генью часто вызывал школьный психолог Химеджима-сенсей, а это означало, что он стоял на учёте. Встать на учёт было страшно. Ещё страшнее было оказаться в одном помещении с Санеми Шиназугавой, которого ненавидела вся школа за всратые тесты по математике, которые он доставал из своих плесневелых методичек. Ученики были уверены, что этот псих способен убить циркулем. Генья не говорил им, что они правы. Он вернулся домой к трём часам. Положил ключи на стол, стянул ветровку, устало поплелся на кухню. В холодильнике повесилась мышь и сношались два таракана. Генья закрыл холодильник. В шкафу осталась какая-то крупа, но в ней уже шевелились червячки. "Их проблемы", - решил Генья и поставил воду. Через минуту всё же передумал (Санеми ненавидел его привычку пихать в рот всякую дрянь), и пошёл искать деньги. Санеми должен был вернуться ещё через несколько часов, его рабочий день не ограничивался уроками. У Геньи не было денег. Он поскреб в карманах, вытряхнул пару йен из зимней куртки, наконец нашёл старую нычку в одной из книг. Счастливый, понёсся в магазин. Теперь людей в семье меньше, а денег всё равно недостаточно, подумал он на мгновение. Теперь людей всего двое, но Генье нахрен не сдался хлеб с маслом, если его не с кем разделить. Он случайно увидел своё отражение в витринном стекле и скорчился от противного шрама. Нычка была приличная. Даже роскошная. Генья не знал, когда ещё сможет так шиковать, и решил приготовить темпуру. Возможно, тогда Санеми не будет сильно злиться, когда вернётся, ведь Генья сегодня завалил тест по математике, а если он его встретит со вкусной едой, его обязательно простят! И Санеми скажет, мол, ну ладно, сегодня не убиваю, но лучше меня не беси. Надёжный план, хороший, как швейцарские часы. Темпура дымилась на столе, когда открылась дверь, под вечер пришёл Санеми, тяжело дыша. "Пизда мне", - понял Генья. И хавчик не спасёт. Можно прощаться со стрельбой и свободным временем, брат нагрузит его домашкой так, что к концу года не выкарабкается. - Ты дома? - крикнул голос из коридора. Генье не хотелось отвечать. Послышались нетерпеливые шаги. Санеми открыл дверь в детскую и застыл на пороге, разглядев в полутьме фигуру, склонившуюся над столом. Генья положил голову на тетрадь по обществознанию и не обращал на него внимания. Санеми порылся в сумке и выудил оттуда смятый листочек, заполненный красными почиркушками. Припечатал к столу. - Завалил ты по-царски, конечно, - рыкнул он, садясь на стул рядом. - С таким отрывом у меня даже Камадо не заваливал. Не знаю, какого хрена у тебя было на уме, но я такое дерьмо игнорировать не могу. Генья всё равно не отвечал. Санеми, на удивление, держал себя в руках. Его голос был спокойным. Он что, поддатый пришёл? Генья неожиданно поднял голову и принюхался - нет, перегаром не тянет. Санеми вздохнул и потёр переносицу. - Лучше учи, пока я добрый, - посоветовал он, доставая свой учительский учебник, дополненный, - иначе будем по-другому разговаривать. Вернусь через час и помогу. - Не надо, - вдруг подал голос Генья. - Ах, не надо! - вдруг вспылил Санеми. - А выставлять меня полным придурком перед другими учителями, получается, надо! Заткнись вообще, дебил. Никакой нахуй стрельбы, пока нормально не сдашь. Вот тебе и темпура. Генья дрожащими руками открыл учебник и попытался понять, что написано на старых страницах, но числа расплывались перед глазами. Санеми куда-то ушёл. Генья обернулся через плечо, чтобы разглядеть в окно, в какую он повернёт сторону, но наткнулся на отрезвляющее осознание, что эта комната слишком велика для него. Что сложенные кучей в углу футоны могли бы быть расправлены сейчас. Что тетради, запечатанные в коробки, валялись бы повсюду, и его братья и сёстры решали бы домашнее задание, и Генья бы помогал им. Ведь в мире, где не было аварии, Генья вырос умным и добрым. Он не избегал учёбы и сверстников, он не просыпался посреди ночи от кошмаров, он предпочёл математику стрельбе. Он был гордостью своей семьи, и Санеми не был таким злым и горьким, когда возвращался домой. Но в этом мире на стене висит не семейная фотография, а график посещения детской инспекции. Генья не жалуется, он просто устал. Кому не хочется иметь нормальную семью? Санеми не может заменить их всех, как бы он ни старался. Они мало разговаривают. Брат никогда не хвалит его за успехи, только ругает при провалах. Они пересекаются на кухне или в школе. Иногда Генья не разговаривает с ним по несколько дней, но у него больше нет друзей или хороших знакомых, и тогда он просто молчит. Общаться с пустотой тяжело, ещё тяжелее оставаться наедине с мыслями и воспоминаниями о временах, когда всё было по-другому. Санеми не был таким бешеным. Когда-то он был заботливым старшим братом, защитником, а не депрессивным молчаливым учителем, которого ненавидит вся школа. Генья учит. И отыгрывается на стрельбе, каждый раз попадая в яблочко и желая, чтобы вместо мишени стоял их отец. ___ Успеваемость падает. Танджиро предлагает помощь, но Генье нахер не упёрлись его конспекты, если он в них ничего не понимает. Он не расширяет круг общения, прекращает учиться, приходит на занятия только для того, чтобы Санеми не дал ремня. И так каждый день. Генья не знает, зачем продолжает просыпаться по утрам, когда он единственный жилец детской, зачем продолжает существовать. Ради стрельбы? Или ради угрюмого брата, сидящего в тишине на пустой кухне? В очередной раз Химеджима-сенсей вызывает его, и Генья понимает, что сейчас начнутся серьёзные разговоры. Почему ты не делаешь домашнее задание? Почему заваливаешь все контрольные? Нахера ты просыпаешься каждый день, если твоя жизнь бесполезна, тупой ты кусок дерьма? Это не вопрос Химеджимы, конечно нет. Это голос Санеми в его голове. Брат стал так близко и так далеко. Генья не знает, что с ним происходит. - Не могу сказать, что результаты теста утешительные, - произнёс Химеджима в конце. - К сожалению, мне придётся поговорить с твоим братом. - Только не Санеми, - ненароком выпалил Генья. - Извините, в смысле, может, не стоит его отвлекать?.. Ему явно только этого не хватало. - Я обязан привлекать родителей или законных опекунов, если поведение ученика становится... отклоняющимся от нормы. Знаю, это может быть неприятно, Генья, но Шиназугава-сенсей теперь несёт за тебя полную ответственность. Он знает это. Он сам подписал бумагу. Генья даже не рассматривал вариант другой семьи, когда всё это происходило. Но теперь немножко жалеет. Тем вечером Санеми возращается позже обычного. И раздражённее обычного. Неудивительно, ведь Генья опять доставляет проблемы, сплошная ходячая катастрофа. Лучше бы он умер тогда, лучше бы осколок лобового стекла впился глубже в лицо, глубже, чтобы проткнуть мозг. Санеми кладёт на стол смятую записку с каким-то номером телефона. Уходит на кухню, открывает холодильник, моргает пару секунд и закрывает холодильник. Генья слышит его шаги по коридору, чувствует, как он приближается к двери и поднимает ладонь над ручкой. Санеми несколько мгновений стоит на пороге, окидывая взглядом всю комнату. - Слишком большая, - отстранённо произносит он, Генья вздрагивает. - Присядь. Генья послушно садится на свой футон, потупив взгляд и опустив голову, ожидая, когда брат наконец взорвётся и польёт его матами, но Санеми молчит. Устраивается рядом и некоторое время не говорит. - Я думаю продать этот дом, - вдруг сообщает он. - Купить маленькую квартиру поближе к школе. Может, ещё какую-нибудь подержаную Тойоту. Генья удивлённо смотрит на него, но лицо Санеми безэмоциональное и такое чертовски уставшее, что плакать хочется. - Что скажешь, Генья? Выкинем этот хлам? - Ты правда хочешь знать моё мнение? - Да, - серьёзно отвечает брат. - Как видишь, ты мой единственный сожитель. Больше спрашивать некого. Генья собирается с силами. - Я тоже... устал от этого дома, - дрожащим голосом произносит он. - Слишком много- - Воспоминаний? - Да. Они прекращают говорить и несколько минут просто пялят в расписание инспекции перед собой, пока вечерние краски слезают со серых стен, мутнея, продвигаясь всё ближе к потолку. - Это больно, - шёпотом признаётся Генья. Санеми не отвечает, но ответ словно отзывается от равнодушных стен. Мне тоже больно. Это так больно, Генья. - Надо разобрать их вещи, - вместо этого говорит Санеми. Они впервые притрагиваются к пыльным коробкам. ___ Танджиро становится первым, кто заметил. Теперь братья Шинадзугава появлялись в школе вместе, потому что не ехали в разное время автобусами. Это была очень старая темно-серая Тойота. Санеми же это нисколько не смущало, он парковался на самом видном месте, потому что это была его первая собственная машина, и для него эта ласточка была прекрасна в любом виде. Ренгоку-сенсей заценил. Генье кажется, что дела налаживаются в новом доме. Они сняли двушку на окраине, но брат присматривается к идее купить квартиру в ипотеку поближе к городу, и сразу предупредил, что выплачивать её будут Геньины правнуки. Но это не страшно. Они переживут. Теперь Неми чаще с ним разговаривает. Во время разборки вещей они нашли на чердаке сломанный телевизор, подаренный когда-то матери, которому просто не повезло в тот же вечер оказаться под рукой бухого бати. Генья договорился с близнецами Муичиро, ведь они разбираются в технике, и им понадобилось всего около получаса, чтобы починить его. Генья ещё никогда не чувствовал себя таким тупым. Телевизор гордо сияет на тумбочке в большой комнате, в которой живёт Санеми. Свободными вечерами Генья приходит к нему, чтобы вместе посмотреть какую-нибудь растянутую мелодраму. Ему не стыдно, что он рыдал два часа над Титаником. Неми тоже прослезился, хотя по большей части ругал брата за то, что тот вёл себя, как сопля. Нет, ему не стыдно. ...Хорошие периоды всегда заканчиваются. Генья не забывает об этом, разумеется, ведь даже когда дома всё спокойно, он уже не успевает за школьной программой. Оценки стремительно падают, Химеджима уже около пяти раз вызывал его, но Генья просто не приходил. И теперь ждёт последствий. Спящий вулкан Санеми ещё просто не знает, сколько херни он натворил за последний месяц. Он будет не в ярости, нет, он будет в бешенстве, и, скорее всего, даст смачных пиздюлей. Санеми презирает такие способы воспитания после смерти их отца, но в самых плохих случаях... Генья действительно заслуживал этого. Поэтому ждёт сейчас. А номер телефона, врученный Химеджимой, до сих пор валяется на дне учительского ящика. ... Вечером пятницы, когда появилась возможность наконец-то отдохнуть перед последней учебной неделей и экзаменами, Санеми приходит домой раньше обычного. Брякает дверь, ботинки остаются брошенными у порога, в маленькой комнате Геньи беспорядок и куча тетрадей, в которые он почти не смотрит. Санеми стоит в проёме, и от него исходит почти ощутимый пар. Вот и всё, мелькает в голове Геньи, можно прощаться с жизнью. Встаёт и напоследок смотрит в окно - последнее, что он увидит, будет обосравший машину белый голубь. - Завтра в девять утра, - едва слышно, как показалось Генье, от злости, шипит Санеми. - Как штык. И уходит на кухню. Через десять минут на плите начинает нашёптывать яичница. Генья не может понять, что его спасло сегодня, и тем более не имеет представления о том, что собрался с ним делать брат завтра в девять утра. Поставит у стенки и расстреляет? Заставит драить школьные туалеты? А что, если он хочет от него отказаться? Мысль окатывает Генью холодным потом. А ведь вполне возможно. Санеми может отказаться от опеки, и у него не будет выбора, кроме как ждать, когда другие люди примут за него решение, в какую семью его отправить дальше. Или вообще никуда - больших уже не берут, сдадут в детдом. Потому что Генья действительно проебался в этом полугодии. Да и раньше тоже. Он садится обратно на свою кровать. Чем дольше он думает об этом, тем больше убеждается. Генья не примерный ребёнок. Генья не имеет никакой ценности, просто туз стрелкового клуба. Он уже не важен как человек, ничего из себя не представляет и вряд ли нужен Санеми. Он уже никто, но не он в этом виноват. И снова, как в первом бреду, всплывает резкий толчок, опрокидывает шею, его отец за рулём слишком бухой, чтобы успеть понять, никто не крикнул, всё случилось слишком быстро. На улице ночь, они должны были приехать домой, лечь спать, но Генья очнулся в перевёрнутой машине, оглушённый и на всю жизнь изуродованный осколками лобового стекла. Проезжающий мимо человек успел вытащить только его и Санеми, сидевших ближе всего к окну, пока машина не загорелась. И ночь была такая тихая. Санеми ложится спать уже ближе к часу, когда заканчивается растянутый боевик на первом канале. Выключает телевизор и осторожно заглядывает в комнату Геньи, чтобы убедиться, что он уже спит. Его тело на кровати сжато в бессильный комок. Утром, как и было обещано, в девять утра Санеми заводит машину. То, что должно было оказаться центром опеки, останавливается за стеклом обычным трехэтажным зданием, которое раньше не встречалось Генье. "Центр помощи что-то там мелким шрифтом", - читает он, шагая за братом через главный вход. Он замирает на затенённом крыльце, глядя в его спину, пока Санеми не оборачивается. - Что это? - спрашивает он, хотя имеет в виду немного другое. Брат, кажется, понимает. Он ещё недолго молчит. - Это не совсем моя идея, - нехотя отвечает он. - Химэджима-сенсей ещё месяц назад предложил нам обоим... полечиться. Генья глуповато смотрит на него. Санеми не собирается сдать его. Он не отказывается, не бросает, не предаёт. - И я подумал недавно, что он прав, - продолжает Санеми. - Есть причина, по которой мы стали такими. Такими - злым учителем математики и школьным изгоем. Такими - чужими людьми, живущими в одной квартире. Такими - понимающими, что это неправильно, но не имеющими сил снова расправить плечи и начать жить. Но это утро и затенённое крыльцо центра помощи что-то меняют в Генье. Этот старый дуб, светлеющее небо, лёгкий ветер и синицы, вещи, которые радовали раньше, которые он перестал замечать после аварии. Что-то в голосе брата, вызывающее внутри его живота волнение и чувство - я ещё жив! Я всё ещё здесь! - Только если ты хочешь, конечно, - добавляет Санеми, и это звучит так странно и сломленно, словно вырвано из его глотки. Чувство, будто он просыпается, пробирает до костей и отзывается дрожью в ногах, когда Генья быстро кивает и идёт за ним дальше в приёмную, смотрит на синие обитые кресла и потрёпанную стойку администрации. Люди бродят рядом, звонят телефоны, пахнет кофе из автомата и жизнью, жизнью, жизнью. Где-то внутри зарождается сомнение: что, если даже это не поможет? Что тогда делать, если только не умереть? Но как узнать, если не попытаться? "** Пыльным вечером в учительской Рэнгоку-сенсей проходит мимо его стола и нечаянно заглядывает в тетради. - Ух ты! - оповещает он, увидев почиркушки Шиназугавы. Санеми непривычно улыбается. На контрольном листке, подписанном его братом, краснеют девяносто семь баллов. Дома пахнет карри и идеально сверкает пол. Вот мелкий говнюк, про себя ржёт Санеми, опять думает, что ему по шее прилетит. Но нацепляет на себя недовольную рожу и хлопает листком об стол. - Это что такое? - самым угрожающим тоном спрашивает он, просто угарая над тем, как пофигистично Генья к этому относится. - Как так можно, а? Где три балла потерял, сучёныш? - В твоей за- Генья отбивается от подушки, прижатой к голове, и еле слышно ворчит. - Пошли хавать, - успокаиваясь, зовёт Санеми, шаркая розовыми плюшевыми тапками на кухню. В холодильнике карри, яйца, сыр и даже никто не сношается. Санеми разливает зелёный чай, на мгновение задержав руку над пивом и в итоге от него отказавшись, ставит чашку перед измотанным Геньей и предвкушает каникулы. Они куда-нибудь съездят, наверное, на горячие источники... поездом. Санеми уже присматривает билеты, когда ложится спать, и прикидывает, сколько надо отложить с зарплаты. Генья не может уснуть всю ночь и выходит рано утром на улицу, чтобы освежиться. В кармане звякают ключи от квартиры и липнет к руке забытая жвачка. Он дышит. Здесь они единственное, что есть друг у друга. Последние кусочки семьи, как прилипшие крупинки гречки на дне пачки, Санеми и он. Сломанная ваза, из осколков которой получилось собрать только кружку. Но пока что этого достаточно, а значит, можно жить. Пока что можно жить.