Шрамы

Склад в Сотенбори пах сыростью и ржавым металлом. Сквозь щели в стенах пробивался слабый свет уличных фонарей, рисуя на бетонном полу дрожащие полосы. Горо Маджима сидел на старом ящике, зажав сигарету между пальцами. Тонкая струйка дыма поднималась к потолку, растворяясь в полумраке. Его поза была обманчиво расслабленной: колено подрагивало, а взгляд то и дело скользил к выходу, будто он ждал, что кто-то ворвётся и оборвёт этот странный, зыбкий момент покоя. Он не убил её. Приказ был чётким, как лезвие, но рука дрогнула. Теперь Макото Макимура сидела в двух шагах от него, живая, и это было проблемой. Большой, чёртовой проблемой. Маджима затянулся, чувствуя, как горький дым царапает горло. Что дальше? Вернуться к Сагава и выложить карты на стол? Или тащить её куда-то ещё, пока они не начнут рыть землю? Мысли путались, и каждая вела в тупик. Макото сидела на другом ящике, чуть сгорбившись, словно пыталась занять как можно меньше места. Её пальцы нервно теребили край потрёпанного рукава. Она не видела света, не видела стен, не видела его. Только шорох его одежды, запах табака и редкие, скупые слова, которые он бросал, чтобы заполнить тишину. Она хотела что-то сказать — Маджима чувствовал это по тому, как она то и дело открывала рот, но тут же замирала, словно боялась спугнуть его. — Вы всегда такой молчаливый? — наконец выдавила она. Голос был тихим, но в нём сквозила не то тревога, не то упрямство. Маджима хмыкнул, не поворачивая головы. Дым кольцами уходил вверх. — А ты всегда так много вопросов задаёшь? — Его тон был лёгким, почти насмешливым, но в нём не хватало привычной энергии. Словно он сам не верил в свою браваду. Макото нахмурилась, её пальцы замерли на рукаве. Она хотела спросить, почему он привёл её сюда, что будет дальше, кто он вообще такой. Но каждый вопрос казался слишком тяжёлым, слишком опасным. Вместо этого она сказала: — Здесь холодно. Маджима бросил на неё короткий взгляд. Её тонкие плечи правда подрагивали, но он не был уверен, от холода или от страха. Он затушил сигарету о край ящика, оставив на дереве чёрный след. — Извиняй. Тут не курорт, — буркнул он, но в голосе не было злобы. Он встал, стряхнул пепел с брюк и подошёл к куче хлама в углу. Покопавшись, вытащил старое одеяло, пахнущее пылью. — Во, держи. Греться будешь. Макото вздрогнула от звука его шагов, но одеяло взяла. Она провела пальцами по грубой ткани, словно пытаясь понять, что это. — Спасибо, — пробормотала она, накидывая одеяло на плечи. И, помолчав, добавила: — Вы не ответили. — На что? — Маджима вернулся на свой ящик, но теперь смотрел на неё внимательнее. — Почему вы молчите Он фыркнул, откидываясь назад и упираясь руками в ящик. — Может, мне просто нравится тишина. Или я думаю, как нас выбраться из этого дерьма. Макото сжала губы. — Вы не похожи на человека, который любит тишину. Маджима прищурился, и на миг в его взгляде мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли раздражение. Она не видела его лица, но её слова попали в цель. Он открыл было рот, чтобы ответить, но вместо этого только покачал головой. — Ты вообще кто такая, а? — пробормотал он, больше для себя, чем для неё. — Сидишь тут, вопросы задаёшь, будто я на допросе. Макото не ответила. Она опустила голову, и её пальцы снова нашли край рукава. Она хотела спросить ещё, но слова застревали. А Маджима, глядя на её сгорбленную фигуру, вдруг почувствовал, как в груди что-то сжалось. Он не привык к таким чувствам. Не привык к людям, которые смотрят на него не с страхом или расчётом, а с какой-то странной, почти детской искренностью. Маджима смотрел на неё, прищурившись и видя, как ей некомфортно сидеть на ящике решил переместить её. — Эй, — вдруг сказал он, вставая с ящика. Его голос был резким, но не злым. — Хватит горбиться, как потерянный щенок. Идём. Макото вздрогнула, её голова чуть повернулась к звуку его голоса. — Куда? — В её тоне мелькнула тревога, пальцы сильнее вцепились в одеяло. — Да никуда, расслабься, — фыркнул Маджима, подходя ближе. — Идём. Он протянул руку и, не дожидаясь её согласия, аккуратно взял её за запястье. Его пальцы были тёплыми, но хватка — осторожной, почти непривычно мягкой для человека, чья жизнь состояла из кулаков и ножей. Макото напряглась, но не отстранилась. Она позволила ему поднять себя с ящика, слыша, как его ботинки шаркают по бетонному полу. — Куда вы меня ведёте? — снова спросила она, её голос дрожал, но в нём уже не было паники, только настороженное любопытство. — Да вон туда, — Маджима кивнул в сторону угла склада, где среди хлама и ящиков притаился старый диван, покрытый потёртым покрывалом. — Не дворец, но лучше, чем этот ящик, от которого задница ноет. Он довёл её до дивана, придерживая, чтобы она не споткнулась о разбросанные доски. Макото опустилась на сиденье, ощупывая мягкую, но слегка липкую ткань. Одеяло соскользнуло с её плеч, и она тут же подтянула его обратно, словно оно было её щитом. — Спасибо, — тихо сказала она, устраиваясь удобнее. Её пальцы скользнули по краю дивана, и она слегка улыбнулась, будто эта маленькая забота была чем-то большим, чем просто жест. Маджима только хмыкнул, отмахнувшись, как будто её благодарность его смутила. — Да ладно, не начинай, — буркнул он, плюхаясь на диван рядом с ней. Диван скрипнул под его весом, и он откинулся назад, закинув одну руку на спинку. — Просто не хочу, чтобы ты потом ныла, что спина болит. Макото повернула голову в его сторону, хотя её глаза смотрели в пустоту. Она молчала, но её губы дрогнули, словно она хотела улыбнуться, но не решилась. Маджима заметил это и почувствовал, как в груди снова что-то шевельнулось — раздражение, смешанное с чем-то, что он не хотел называть. Он достал пачку сигарет, но, покосившись на Макото, передумал и сунул её обратно в карман. — Вы всегда такой? — вдруг спросила она, её голос был мягким, но с лёгкой искрой, как будто она пыталась его поддеть. — Какой? — Маджима вскинул бровь, хотя знал, что она не увидит его выражения. — Ну… — Макото запнулась, подбирая слова. — Будто вам всё равно, но всё равно делаешь что-то хорошее. Он фыркнул, и на этот раз в его смехе было больше жизни. — Слушай, я просто пытаюсь не дать тебе замёрзнуть или свалиться с ящика. Не строй из меня героя, ясно? Макото покачала головой, и её пальцы снова нашли край одеяла. — Я не строю, — сказала она тихо. — Просто... Вы это делаете же, хотя могли бы и не делать. Маджима замер. Её слова повисли в воздухе, и на миг он почувствовал, как то-то внутри него сжалось. Он открыл рот, чтобы отшутиться, но слова не шли. — Да, — наконец выдавил он, и его голос был тише, чем обычно. — Точно. Тишина между ними была мягкой, но в ней чувствовалось напряжение, как будто оба ждали, что кто-то сделает следующий шаг. Маджима, откинувшись на спинку дивана, смотрел на неё искоса, его пальцы постукивали по колену — привычка, выдававшая его беспокойство, хоть он и старался казаться расслабленным. Вдруг Макото повернулась к нему чуть ближе, её рука медленно поднялась, словно она пыталась нащупать что-то в воздухе. Маджима замер, когда её пальцы неуверенно коснулись его рукава. Ткань его чёрного костюма, слегка помятая, но всё ещё дорогая, зашуршала под её лёгким прикосновением. Он дёрнулся, будто его ужалили, и откашлялся, пытаясь скрыть смущение. — Эй, ты чего? — Его голос был резче, чем он хотел, и в нём сквозила непривычная неловкость. — Я ж не экспонат в музее. Макото отдёрнула руку, но не надолго. Её лицо слегка покраснело, но она не отступила, её пальцы снова замерли в воздухе, словно прося разрешения. — Простите, — тихо сказала она, её голос был мягким, но твёрдым. — Я… так привыкла. Когда не видишь, приходится… трогать. Чтобы понять. Маджима нахмурился, его брови сдвинулись, но он не отодвинулся. Он смотрел на неё, на её сосредоточенное лицо, на то, как она слегка прикусила губу, будто боялась, что он сейчас встанет и уйдёт. Он привык к взглядам, к страху, к уважению или ненависти, но не к этому — к тихой, почти интимной уязвимости. — Понять? — переспросил он, и в его тоне мелькнула смесь сарказма и любопытства. — И что ты там поймёшь, щупая мой костюм? Макото слабо улыбнулась, и её пальцы снова коснулись его рукава, на этот раз смелее. Она провела ладонью по ткани, ощущая гладкость шерсти, лёгкую грубость швов. Её движения были осторожными, почти благоговейными, как будто она читала книгу на ощупь. — Не знаю, — честно ответила она. — Но… это помогает. Я не вижу вас, но так я могу… представить. Хоть немного. Маджима открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли. Он смотрел, как её пальцы скользнули выше, к лацкану пиджака, затем к воротнику его рубашки. Его сердце стукнуло чуть быстрее, и он мысленно выругал себя за это. Он — Лорд Ночи, чёрт возьми, его не должны выбивать из колеи какие-то прикосновения. Но её руки, лёгкие и тёплые, двигались с такой странной уверенностью, что он не мог просто отмахнуться. — Ну и что ты там представляешь? — выдавил он — Какой я красавчик в этом костюме? Макото ничего не ответила. Её пальцы добрались до цепочки на его шее — тонкой, но тяжёлой, холодной на ощупь. Она задержалась на ней, перебирая звенья, словно пыталась угадать, что это значит для него. — Вы носите цепь, — сказала она, и в её голосе было что-то вроде удивления. — Это… как украшение? Или что-то важное? Маджима кашлянул, чувствуя, как жар поднимается к щекам. Он не привык, чтобы кто-то так близко подбирался к нему, буквально и метафорически. Цепь была просто частью его образа, но теперь, под её пальцами, она вдруг показалась чем-то личным. — Да просто так, — буркнул он, но его голос был тише, чем обычно. — Модно. Выглядит круто, вот и всё. Макото кивнула, но её пальцы всё ещё держали цепь, словно она пыталась запомнить её текстуру, её вес. Она наклонилась чуть ближе, и Маджима почувствовал лёгкий аромат её волос — что-то простое, как мыло, но от этого ещё более обезоруживающее. Он сжал кулак, чтобы не дёрнуться, не отстраниться, не выдать, как сильно его это трогает. — Вы… аккуратный, — сказала она вдруг, и её голос был почти шёпотом. — Костюм, цепь… Вы заботитесь о том, как выглядите. Но… — Она запнулась, её пальцы замерли на цепи. — Но вы не такой, каким хотите казаться, да? Маджима моргнул. Он смотрел на неё, на её лицо, на её пустые глаза, которые, кажется, видели его лучше, чем кто-либо другой. Он хотел отшутиться, сказать что-нибудь дерзкое, но вместо этого только выдохнул: — Ты слишком много думаешь, знаешь? Макото улыбнулась — не широко, но искренне, и её рука медленно опустилась, оставив цепь в покое. — Наверное, — сказала она. — Но так я хотя бы знаю, что вы настоящий. Маджима смотрел на неё, и в его груди что-то сжалось — не боль, не злость, а что-то тёплое и пугающее. Он отвернулся, уставившись на тусклый свет, пробивающийся через щели в стенах. Её пальцы, всё ещё тёплые от прикосновений к его цепи, снова поднялись, теперь с ещё большей решимостью. — Эй! — начал он, но его голос дрогнул, когда её ладонь неуверенно коснулась его плеча, а затем скользнула выше, к воротнику рубашки. Он напрягся, но не отодвинулся. — Серьёзно, ты что, теперь меня всего ощупать решила? Макото слабо улыбнулась, но её щёки слегка порозовели. Она наклонилась ближе, её движения были осторожными, почти робкими, но в них чувствовалась та же странная уверенность, что и раньше. — Я же сказала, — тихо ответила она, — так я… понимаю. Не просто костюм или цепь. Вас. Маджима фыркнул, но звук вышел не таким уверенным, как он хотел. Её пальцы добрались до его шеи, едва касаясь кожи, и он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Сейчас он сидел, как пришибленный, не зная, что делать с девчонкой, которая трогала его, будто он был частью её мира, а не угрозой. Её руки поднялись выше, и теперь её пальцы коснулись его подбородка. Маджима невольно сжал челюсть, но не отстранился. Её прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, как будто она боялась его спугнуть. Она провела кончиками пальцев по его скулам, задержалась на лёгкой щетине под носом, которую он не успел сбрить. Её брови слегка нахмурились, словно она пыталась сложить образ из этих ощущений. — У вас… острые черты, — пробормотала она, и в её голосе было что-то вроде удивления. — Но не жёсткие. — Да ладно тебе, — буркнул он, пытаясь вернуть голосу привычную насмешливость. — Я просто обычный парень, ясно? Но Макото не слушала. Её пальцы скользнули к его волосам, и Маджима почувствовал, как его сердце стукнуло чуть сильнее. Она нащупала его хвост — аккуратно собранные волосы, которые он завязывал каждый день. Её ладонь осторожно прошлась по длине хвоста, перебирая пряди, и он услышал, как она тихо выдохнула. — У вас длинные волосы, — сказала она, и в её тоне мелькнула улыбка. — Не ожидала. — Ну, знаешь, не все парни с ёжиком ходят, — проворчал он, но его голос предательски дрогнул. Её пальцы гладили его волосы, медленно, почти ласково, и это было слишком. Слишком близко, слишком… мягко. Он привык ко многому, но не к этому. Его щёки горели, и он мысленно проклинал себя за то, что не может просто встать и уйти. — Эй, хватит уже, — сказал он, но в его тоне не было злобы, только растерянность. Он повернул голову, пытаясь выскользнуть из её рук, но Макото лишь слегка наклонилась, следуя за ним. Её пальцы всё ещё перебирали его хвост, и она вдруг тихо рассмеялась — лёгким, почти неслышным смехом, который заставил его замереть. — Простите, — сказала она, но в её голосе не было настоящего сожаления. — Просто… они мягкие. Не думала, что у такого, как вы, будут мягкие волосы. — Какого такого? — Маджима вскинул бровь, хотя знал, что она не увидит. Он старался звучать раздражённо, но уголки его губ невольно дёрнулись вверх. — Ты вообще обнаглела, да? Макото покачала головой, её пальцы наконец отпустили его хвост, но остались в его волосах, чуть касаясь затылка. Она была так близко, что он мог разглядеть каждую ресницу на её закрытых глазах, каждую тень на её лице. Его смущение росло, и он чувствовал себя идиотом, которого выбивала из колеи слепая девчонка, гладящая его волосы. — Я не хотела вас обидеть, — сказала она тихо, и её голос стал серьёзнее. — Просто… так я чувствую, что вы здесь. Со мной. Это… помогает не бояться. Маджима смотрел на неё, и что-то в его груди сжалось. Её слова, её прикосновения, её смех — всё это было слишком настоящим, слишком хрупким. Макото всё ещё была близко, её пальцы задержались у его затылка, лёгкие, как тень. Маджима чувствовал, как его сердце колотится, и это раздражало его больше, чем он хотел признать. Он пытался держать себя в руках, но её прикосновения, её голос, её странная, почти пугающая искренность выбивали почву из-под ног. Её рука медленно скользнула вперёд, вдоль его виска, и Маджима не сразу понял, куда она движется. Её пальцы коснулись чего-то плотного, тканевого, и он замер, как будто его ударило током. Повязка. Чёрная полоска ткани, скрывающая его левый глаз — шрам, который он носил как напоминание о боли и цене, которую заплатил. Его дыхание сбилось, и он резко схватил её запястье, останавливая. — Не надо, — сказал он, и его голос был низким, почти рычащим, совсем не похожим на его обычную манеру речи. — Не трогай. Макото вздрогнула, её пальцы застыли в воздухе, но она не отстранилась. Её лицо повернулось к нему, и хотя её глаза ничего не видели, они, казалось, искали его. Она нахмурилась, её брови сдвинулись, как будто она пыталась сложить пазл. — Это… повязка? — спросила она тихо, и в её голосе было больше любопытства, чем страха. Она не двигалась, но её пальцы всё ещё были слишком близко, и Маджима чувствовал их тепло у своего лица. — Да, — буркнул он, отпуская её запястье, но его рука осталась висеть в воздухе, будто он не знал, что с ней делать. — И давай забудем про неё, ясно? Нечего там щупать. Макото молчала, но её рука не опустилась. Она наклонила голову, и её пальцы, словно игнорируя его слова, снова коснулись края повязки — осторожно, почти невесомо, как будто она боялась сломать что-то хрупкое. Маджима сжал челюсть, его тело напряглось, и он почувствовал, как в груди закипает что-то — не злость, а что-то тяжёлое, болезненное. Повязка была не просто куском ткани. Это было напоминание. Он не хотел, чтобы она это трогала. Не хотел, чтобы она лезла туда, где он сам старался не копаться. — Я же сказал, не надо, — повторил он, но его голос был тише, почти умоляющим. Он ненавидел себя за это. Он никогда не умолял. Но сейчас он сидел, как прикованный, и смотрел на её лицо, на её сосредоточенное выражение, и не мог найти слов. Макото, словно не слыша его, провела пальцами по краю повязки, ощущая её текстуру, лёгкую шероховатость ткани. Она задержалась, её пальцы замерли у того места, где повязка прилегала к его коже, и вдруг её лицо изменилось. Её губы дрогнули, и она тихо выдохнула. — Вы… потеряли глаз? — спросила она, и её голос был таким мягким, что Маджима почувствовал, как его горло сжалось. В её тоне не было жалости, только понимание, и это было хуже. Жалость он мог отмахнуться, высмеять. Но это? Это было слишком. — Не твоё дело, — отрезал он, но его голос предательски дрогнул. Он хотел отодвинуться, встать, уйти, но её рука всё ещё была там, у его лица, и он не мог заставить себя шевельнуться. — Слушай, просто… не лезь туда, ладно? Это не игрушка. Но Макото не отстранилась. Её пальцы снова двинулись, теперь смелее, обводя контур повязки, касаясь того места, где ткань натягивалась над пустой глазницей. Её прикосновения были такими лёгкими, что он едва их чувствовал, но каждое движение било, как ток, заставляя его вспоминать то, что он годами загонял вглубь. Он сжал кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. — Почему ты не останавливаешься? — выдавил он, и в его голосе было больше боли, чем он хотел показать. — Я же сказал, не трогай. Макото замерла, её пальцы всё ещё лежали на повязке, но теперь она смотрела на него — не глазами, а всем своим существом. Её лицо было серьёзным, почти строгим, и она медленно покачала головой. — Потому что это часть вас, — сказала она тихо. — Вы не хотите, чтобы я знала, но… я уже знаю. Не всё, но… достаточно. Маджима смотрел на неё, и его грудь сжалась так сильно, что он едва мог дышать. Её слова, её пальцы, её голос — всё это было слишком. Он хотел закричать, оттолкнуть её, но вместо этого только выдохнул и закрыл свой единственный глаз, как будто это могло спрятать его от неё. — Ты… — начал он, но не закончил. Он не знал, что сказать. Макото наконец убрала руку, но не отошла. Она сидела рядом, всё ещё держа одеяло, и её голос, когда она заговорила снова, был почти шёпотом: — У меня тоже есть шрамы. Не такие, как у тебя, но… я знаю, каково это. Носить их. Маджима молчал. Макото вдруг глубоко вздохнула, её плечи слегка задрожали. Она опустила голову, и её голос, когда она заговорила, был тихим, почти ломким, как будто каждое слово стоило ей усилий. — Вы сказали, что это не моё дело, — начала она, её пальцы сильнее сжали одеяло. — Но… я хочу рассказать. Про свои шрамы. Если вы… если вы послушаете. Он видел, как её губы подрагивают, как она борется с собой, и что-то в нём — та часть, которую он обычно заглушал бравадой, — не позволило ему её перебить. Он молча кивнул, хотя знал, что она не увидит, и пробормотал: — Говори. Я слушаю. Макото сглотнула, её пальцы нервно теребили ткань. Она начала медленно, словно пробираясь через колючую проволоку воспоминаний. — Меня продали... Торговцам людьми… они забрали меня, потому что я была… никем. — Её голос дрогнул, и она замолчала, будто собираясь с силами. Маджима смотрел на неё, его кулак невольно сжался, но он не издал ни звука. Она продолжила, её слова становились всё тяжелее. — Они держали меня в каком-то месте… я даже не знаю, где. Было темно, воняло сыростью, как тут. — Она слабо улыбнулась, но улыбка тут же исчезла. — Я пыталась сбежать, но каждый раз… каждый раз было хуже. Они били, морили голодом, говорили, что я… что я ничего не стою. И потом… — Её голос сорвался, и она прикусила губу, её глаза, пустые, но полные боли, опустились. — Потом было что-то… я не знаю, что. Какой-то клиент, или… я не хочу вспоминать. Но после этого я начала терять зрение. Сначала всё стало мутным, потом… просто тьма. Маджима почувствовал, как его горло сжалось. Он привык к жестокости — мир якудза был пропитан ею, — но слушать её, видеть, как она борется с каждым словом, было как удар под дых. Он хотел сказать что-то, но всё, что приходило в голову, казалось глупым, пустым. Он просто смотрел, как её пальцы дрожат, как она пытается держать себя в руках. — Я думала, что умру там, — продолжала Макото, её голос был почти шёпотом. — Но потом… Пришёл Ли. Он нашёл меня. Вытащил. Я не знаю, почему. Он… он был грубым, говорил мало, но он не дал мне умереть. — Она замолчала, её дыхание стало неровным, и Маджима увидел, как её глаза заблестели от слёз, которые она пыталась сдержать. — Я даже не знаю, как его благодарить. Он… он дал мне шанс. Но я всё равно боюсь. Её голос сорвался, и она резко замолчала, опустив голову. Её плечи задрожали, и она прижала ладонь к лицу, словно пытаясь спрятаться. Она не плакала, но была на грани, и каждый её вдох был тяжёлым, как будто она тащила камень. Маджима смотрел на неё и он медленно выдохнул, его рука дрогнула, будто он хотел коснуться её, но вместо этого он просто наклонился чуть ближе, его голос стал тише, мягче, без привычной насмешки. — Эй… — начал он, и его слова были неуверенными, почти неловкими. — Ты… ты не должна это носить одна, ясно? То, что с тобой сделали… все уже позади. Макото подняла голову, её лицо было мокрым, хотя слёзы так и не пролились. Она повернулась к нему, и её пустые глаза, казалось, искали его. Она не ответила, но её пальцы разжали одеяло, и она чуть наклонилась к нему, как будто его слова были якорем. Маджима смотрел на неё, и его грудь сжалась. Он не привык к такому — к людям, которые открывались ему, к боли, которую он не мог просто заговорить или высмеять. Но он не отвернулся. Макото сидела, всё ещё дрожа, её пальцы теребили край одеяла, но теперь в её движениях было меньше напряжения, как будто её слова, вырвавшиеся наружу, сняли часть груза с плеч. Её лицо было всё ещё мокрым от непролившихся слёз, и она сидела, слегка сгорбившись, словно боялась, что тишина снова накроет её. Маджима смотрел на неё и чувствовал себя беспомощным, и это злило его, но не на неё — на себя, на мир, на всё, что сделало её такой. Он медленно выдохнул, пытаясь собраться, и, не давая себе времени подумать, протянул руку. Его ладонь легла на её плечо — осторожно, почти неловко, как будто он не был уверен, что имеет право. Макото вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась. Её пустые глаза повернулись к нему, и он почувствовал, как его горло сжалось. — Эй, — начал он, его голос был низким, но мягким, без привычной насмешки. — Слушай… я не позволю, чтобы тебя кто-то обидел, ясно? Пока я тут, никто тебя не тронет. — Он помолчал, его пальцы слегка сжали её плечо, как будто подчёркивая слова. — Ты… ты уже достаточно натерпелась. Хватит. Макото замерла, её дыхание сбилось. Его слова, простые, но твёрдые, словно пробили брешь в её страхе. Она медленно подняла руку и коснулась его ладони, лежащей на её плече. Её пальцы были холодными, но прикосновение — тёплым, почти доверчивым. — Спасибо, — прошептала она, и её голос дрогнул, но теперь в нём было что-то светлое, как будто его обещание дало ей точку опоры. — Я… я не знаю, почему вы это делаете, но… спасибо. Маджима хмыкнул, пытаясь вернуть себе хоть тень привычной бравады, но его губы невольно дрогнули в слабой улыбке. Он убрал руку, но не отодвинулся, оставаясь рядом, так близко, что чувствовал тепло её плеча. — Да ладно, не начинай, — буркнул он, но в его тоне не было раздражения. — Просто… делаю то, что считаю правильным. Макото слабо улыбнулась, её пальцы всё ещё касались места, где только что была его рука. Она выпрямилась, и её поза стала чуть менее скованной, как будто его слова, его присутствие сделали склад не таким холодным. — Ваша повязка… — начала она тихо, её голос был осторожным, как будто она ступала по тонкому льду. — Вы сказали, что это не моё дело, но… я хочу знать. Если вы… если вы можете рассказать. Маджима напрягся, его рука, лежащая на спинке дивана, сжалась в кулак. Он отвернулся, уставившись на тусклый свет, пробивающийся через щели в стенах склада. Его челюсть дёрнулась, и он издал короткий, резкий смешок, но в нём не было веселья. — Да ну, серьёзно? — сказал он, его голос был хриплым, с привычной насмешкой, но она звучала натянуто. — Ты уже всего меня потрогала, теперь ещё и душу вывернуть? Не наглей, а. Макото не отступила. Она наклонилась чуть ближе, её пальцы сжали одеяло, но её голос остался мягким, почти умоляющим. — Я рассказала вам о своих шрамах, — сказала она. — Я знаю, как это… когда они болят. Может, если вы расскажете, будет… легче. Хоть немного. Маджима фыркнул, но её слова задели что-то внутри. Он провёл рукой по волосам, потянув за хвост, как будто это могло отвлечь его от воспоминаний, которые уже начали всплывать. Два года. Всего два года прошло с той дня. Он ненавидел говорить об этом. Ненавидел даже думать. Но её голос, её присутствие, её собственная боль, которую она только что выложила перед ним, делали молчание невыносимым. — Ладно, — наконец выдавил он, его голос был тише, почти сдавленным. Он откинулся на спинку дивана, скрестив руки, как будто это могло защитить его. Когда он заговорил, его голос был ровным, но в нём чувствовалась тяжесть, как будто каждое слово было камнем, который он вытаскивал из себя. — Это было… два года назад, в 86-ом. Я работал с братом… Саеджимой. Хороший парень, знаешь, прямой, как бамбуковая палка, но с мозгами для больших дел. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — У нас был один план, большой, амбициозный. Мы с ним всё продумали, должны были провернуть чисто. Но… — Его голос дрогнул, и он замолчал, сжав челюсть. Макото молчала, её дыхание было едва слышным, но она наклонилась чуть ближе, показывая, что слушает. — Но... Ничего не вышло, — продолжил Маджима, и его голос стал холоднее, почти ядовитым. — В тот день, меня вызвали, сказали, типа, обсудить дела. А вместо этого… — Он замолчал, его пальцы невольно коснулись повязки, но тут же отдёрнулись, как от огня. — Они схватили меня. Били, резали… а потом один из них, с поганой ухмылкой, достал нож и… — Его голос сорвался, и он резко выдохнул, как будто пытался прогнать образ. — Короче, лишили глаза. Макото ахнула, её рука дёрнулась, словно она хотела коснуться его, но она сдержалась. Её лицо побледнело, и она прижала ладонь к губам, но не прервала его. Маджима продолжал, его голос стал тише, почти механическим, но в нём дрожала боль, которую он не мог скрыть. — Они хотели сломать меня. Все эти мрази… они знали, что я не сломаюсь от кулаков, вот и решили… оставить метку. А потом была Дыра. — Он хмыкнул, но звук был больше похож на стон. — Год в клетке. Темнота, сырость, крысы… и каждый день думаешь, что это конец. Что тебя просто прикончат и всё. Но они держали меня, как собаку на цепи, чтобы я… чтобы я знал своё место. Он замолчал, его дыхание стало тяжёлым, и он сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. Два года прошло, но боль была свежей, как вчера. Он старался держаться, старался звучать так, будто ему всё равно, но его голос дрожал, выдавая его. Он ненавидел это. Ненавидел, что она слышит его слабость, что она сидит тут, слушая, как он разваливается. Макото молчала, но её лицо было полным боли — не жалости, а понимания. Она медленно протянула руку и коснулась его рукава, её пальцы едва касались ткани, но это было достаточно, чтобы он почувствовал её. — Мне… мне так жаль, — прошептала она, её голос был полон тепла, но без слёз. — Я не знала… никто не должен такое пережить. Маджима резко повернул голову, его единственный глаз сверкнул, но гнев в нём тут же угас, когда он увидел её лицо. Он хотел отмахнуться, сказать что-нибудь острое, но вместо этого только выдохнул и пробормотал: — Да… хреново, что уж. Но я жив. Это главное. Макото кивнула, её пальцы всё ещё лежали на его рукаве, и она не отстранялась. Она не сказала ничего больше, но её присутствие, её тихое тепло были как ответ. Маджима смотрел в сторону, его единственный глаз был полуприкрыт, а губы сжаты в тонкую линию. Он чувствовал себя обнажённым, и это было хуже, чем любая драка. Но её молчание, её тепло рядом, её рука на его рукаве — всё это держало его на месте, не давая уйти или спрятаться за привычной маской. Макото медленно подняла руку, её пальцы дрогнули, но она не остановилась. Она коснулась его щеки, осторожно, почти невесомо, как будто спрашивала разрешения. Маджима напрягся, его дыхание сбилось, но он не отстранился. Её пальцы скользнули выше, к его виску, где начинался край повязки. Он почувствовал, как его сердце стукнуло сильнее, и его рука невольно дёрнулась, но он заставил себя остаться на месте. — Можно? — прошептала она, её голос был мягким, но в нём была та же решимость, что и раньше, когда она трогала его волосы, его цепь, его шрамы. Маджима открыл рот, чтобы сказать «нет», чтобы отмахнуться, но слова застряли. Её пальцы уже касались повязки, ощущая её плотную ткань, и он почувствовал, как что-то внутри него сдаётся. Он сжал челюсть, но не остановил её. Не смог. — Делай, что хочешь, — пробормотал он, его голос был хриплым, почти сломленным. Он отвернулся, уставившись на бетонный пол, как будто это могло отвлечь его от того, что сейчас произойдёт. Макото кивнула, её движения стали ещё осторожнее. Её пальцы нашли край повязки и медленно, почти благоговейно, начали её снимать. Ткань скользнула по его коже, открывая то, что он прятал два года — не только от мира, но и от самого себя. Повязка упала на её колени, и Маджима почувствовал холод на своём лице, там, где теперь не было защиты. Он не смотрел на неё, не мог. Его кулак сжался, но он остался сидеть, позволяя ей видеть — или, скорее, чувствовать — его шрам. Макото молчала, но её пальцы двинулись дальше. Она коснулась кожи вокруг его пустой глазницы — неровной, рубцовой, всё ещё чувствительной даже спустя два года. Её прикосновения были такими лёгкими, что он едва их ощущал. Она провела пальцами по шраму, обводя его контур, ощущая, как кожа стянута, как она отличается от гладкости его щеки. Её брови слегка нахмурились, но в её лице не было отвращения, только сосредоточенность и что-то, похожее на боль. Маджима сидел неподвижно, его дыхание было неровным, и он чувствовал, как его грудь сжимается. Он ждал, что она скажет что-то, отшатнётся, но она не сделала ни того, ни другого. Её пальцы задержались на шраме, затем медленно скользнули к его лбу, к брови, как будто она хотела запомнить всё его лицо, а не только эту рану. Он закрыл свой единственный глаз, позволяя ей продолжать, и это было самым трудным, что он делал за долгое время — не сопротивляться, не прятаться. — Это… больно? — наконец спросила она, её голос был почти шёпотом, полным осторожного тепла. — Сейчас, я имею в виду. Маджима сглотнул, его горло было сухим. Он хотел солгать, сказать, что нет, что это просто старый шрам, но её пальцы, всё ещё касающиеся его кожи, делали ложь невозможной. — Иногда, — выдавил он, его голос был тихим, почти уязвимым. — Не так, как раньше. Но… побаливает. Макото кивнула, её пальцы замерли, но не убрались. Она сидела так близко, что он чувствовал её дыхание, и её присутствие было единственным, что не давало ему сорваться. Она не сказала ничего больше, но её рука медленно опустилась, касаясь его щеки, а затем вернулась к одеялу. Повязка лежала на её коленях, и она не пыталась вернуть её ему, как будто знала, что он сам решит, когда её надеть. — Спасибо, — прошептала она, и её голос был полон того же тепла, что и раньше, но теперь в нём было что-то глубже. — За то, что позволили. Маджима хмыкнул, но звук был больше похож на выдох. Он открыл глаз и посмотрел на неё — на её лицо, на её пустые глаза, которые, казалось, видели его лучше, чем кто-либо. Он наклонился, подобрал повязку, но не надел её, просто сжал в руке. Он не спешил её надевать. Её прикосновения, её слова, её тихое «спасибо» всё ещё эхом отдавались в его голове, и он чувствовал себя слишком открытым, слишком уязвимым. Он выдохнул, его плечо слегка поникло, и, сам не зная почему, заговорил снова, его голос был тише, почти сдавленным, как будто он боялся, что слова вырвутся слишком громко. — Знаешь… — начал он, глядя на повязку в своих руках. — Глаз — это не самое страшное. Ну, было больно, да, хреново, но… это уже прошло. Шрам зажил, и всё. — Он замолчал, его челюсть дёрнулась, и он сжал повязку сильнее. — А вот то, что сейчас… это хуже. Макото повернула голову к нему, её пустые глаза, казалось, искали его. Она не прервала, только слегка наклонилась ближе, показывая, что слушает. Маджима продолжил, его голос дрожал, выдавая страх, который он обычно прятал за бравадой. — Саеджима… мой брат. Он думает, что я его кинул. Что я сдал его, когда всё пошло к чёрту с тем делом. — Он хмыкнул, но звук был горьким, почти болезненным. — Он сидит в тюрьме, а я тут, и он, небось, каждую ночь точит на меня зуб. Если он выйдет… — Маджима замолчал, его пальцы сжали повязку так, что ткань затрещала. — Он меня прикончит. И я его не виню. Макото ахнула, её пальцы дрогнули на одеяле, но она не сказала ничего, давая ему продолжать. Маджима уставился в пол, его голос стал ещё тише, почти шёпотом. — А теперь… я опять всё запорол. Было… было дело, которое я должен был сделать. — Он запнулся, его взгляд метнулся к ней, но он быстро отвёл глаза, не в силах сказать, что этим «делом» была её смерть. — Я не сделал. И теперь… теперь за нами будут охотиться. Они не любят, когда кто-то нарушает планы. — Он сглотнул, его голос дрогнул. — И, знаешь… мне страшно. Мне страшно, что я не знаю, что будет завтра. Он замолчал, его дыхание было тяжёлым, и он сжал челюсть, пытаясь удержать себя в руках. Два года назад он выжил в Дыре, пережил нож, пережил предательство, но этот страх — страх за Саеджиму, за неё, за себя — был новым, и он не знал, как с ним справиться. Макото молчала, но её рука медленно поднялась, дрожащая, но решительная. Она нашла его руку, всё ещё сжимающую повязку, и коснулась её. Её пальцы были холодными, но тёплыми в своей мягкости, и она осторожно сжала его ладонь, не сильно, но достаточно, чтобы он почувствовал. Это не было объятием, не было чем-то большим, но это было её способом сказать: «Я здесь». — Вы не один, — прошептала она, её голос был тихим, но твёрдым. — Я не знаю, что будет завтра, но… вы не один. И я… я верю, что вы поступите правильно. Даже если вам страшно. Маджима посмотрел на неё, его единственный глаз был широко открыт, и в нём мелькнула смесь удивления и чего-то, что он не хотел называть. Её рука, её слова, её вера в него — это было слишком, но он не отнял ладонь. Он сжал её пальцы в ответ, не сильно, но достаточно, чтобы показать, что он понял. Макото вдруг наклонилась ближе, её движения были медленными, почти робкими. Она отпустила его руку, и Маджима почувствовал странную пустоту, но прежде чем он успел что-то сказать, она обвила его руками. Её объятие было лёгким, осторожным, как будто она боялась, что он оттолкнёт её. Её щека прижалась к его плечу, и он почувствовал тепло её дыхания сквозь ткань своего костюма. Маджима замер, его тело напряглось. Его первая мысль была отстраниться, сказать что-нибудь резкое, вернуть дистанцию. Но её тепло, её хрупкость, её доверие, с которым она прижалась к нему, остановили его. Он сжал челюсть, его руки повисли в воздухе, не зная, что делать. — Эй… — начал он, его голос был хриплым, с лёгкой паникой. — Ты чего… не надо, а. Но Макото не отстранилась. Она только сильнее сжала его, её пальцы вцепились в ткань его пиджака, как будто он был её якорем. Её голос, приглушённый его плечом, был едва слышен: — Просто… позвольте мне. Пожалуйста. Маджима выдохнул, его единственный глаз закрылся, и он почувствовал, как что-то внутри него сдаётся. Его руки, всё ещё неуверенные, медленно поднялись, и он обнял её в ответ. Его объятие было неловким, почти неуклюжим, но тёплым. Он прижал её чуть ближе, ощущая её худые плечи, её дрожь, и впервые за долгое время почувствовал, что, может быть, он не так одинок. Они сидели так, в тишине, их дыхание смешивалось, и склад вокруг них казался не таким холодным. Маджима чувствовал, как её сердце бьётся, и это было странно, пугающе, но правильно. Он понял, с внезапной, почти болезненной ясностью, что не хочет, чтобы её обидели. Ни Сагава, ни Оми, никто. Он не знал, как это сделать, не знал, что будет завтра, но в этот момент он был готов драться за неё, если придётся. Он наклонился чуть ближе, его подбородок коснулся её волос, и он прошептал, его голос был мягким, но твёрдым: — Всё будет хорошо. Макото слабо кивнула, её пальцы всё ещё сжимали его пиджак. Она не ответила, но её объятие стало чуть крепче, как будто она поверила ему. Маджима смотрел на тусклый свет, пробивающийся через щели в стенах, и чувствовал, как его страх, его боль, его шрамы становятся легче — не потому, что исчезли, а потому, что рядом была она. Маджима всё ещё чувствовал тепло её объятия, даже когда они медленно отстранились друг от друга. Макото сидела, слегка сгорбившись, её пальцы снова нашли край одеяла, но теперь в её позе было меньше страха, больше тихой уверенности. Он смотрел на неё, на её лицо, освещённое тусклым светом, пробивающимся через щели склада, и чувствовал, как что-то в груди сжимается. Её доверие, её доброта были слишком большими, слишком чистыми для мира, в котором он жил. Он кашлянул, пытаясь вернуть себе контроль, и медленно встал с дивана. Диван скрипнул, и Макото слегка повернула голову к звуку. Маджима начал надевать повязку. Его пальцы двигались привычно, натягивая ткань на пустую глазницу, скрывая шрам, который она теперь знала лучше, чем кто-либо. — Мне надо идти, — сказал он, его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, но он старался звучать твёрдо. — Дела. Но я вернусь. Сиди тут и не паникуй, ясно? Макото кивнула, её губы дрогнули в слабой улыбке. Она не стала спорить, не стала спрашивать, куда он идёт или когда вернётся. Её голос был тихим, но спокойным: — Хорошо. Я… буду ждать. Маджима посмотрел на неё, его единственный глаз задержался на её лице дольше, чем он хотел. Её волосы, слегка растрёпанные, её худые плечи, укрытые пыльным одеялом, её пустые глаза, которые, казалось, всё ещё видели его. Он сжал кулак, чтобы не протянуть руку, не коснуться её ещё раз. Вместо этого он только хмыкнул, как будто это могло скрыть бурю в его груди, и повернулся к выходу. Он остановился у двери, его рука уже лежала на ржавой ручке, и бросил последний взгляд через плечо. Макото сидела на диване, маленькая, хрупкая, но с какой-то внутренней силой, которую он не мог понять. Она была светом в этом тёмном, грязном мире, а он… он был частью этой грязи. Дверь скрипнула, и он шагнул в ночь, оставляя её в тишине склада. Сотенбори встретил его неоновым светом и гулом толпы, но Маджима едва замечал это. Он шёл, засунув руки в карманы, его ботинки стучали по мокрому асфальту. Мысли кружились, тяжёлые, как свинец. Он думал о ней — о её доброте, о её невинности, о том, как она обняла его, несмотря на всё, что пережила. И о себе — о человеке, который должен был убить её, но не смог; о человеке, который носил шрамы не только на теле, но и в душе; о человеке, который был слишком плохим для неё. «Она слишком добрая, — думал он, его единственный глаз смотрел на огни города, но не видел их. — А я… я просто мразь, которая тянет её за собой в этот ад». Он остановился, глядя на своё отражение в витрине какого-то магазина. Повязка, чёрный костюм, цепь на шее — Лорд Ночи. Но за этой маской был Горо Маджима, и он знал, что не заслуживает её доверия, её тепла. И всё же он обещал её защитить. И он собирался это сделать, даже если это будет стоить ему всего. Маджима глубоко вдохнул, поправил пиджак и шагнул дальше в ночь, его фигура растворилась в толпе Сотенбори, но её образ — хрупкий, добрый, невинный — остался с ним, как ещё один шрам, который он будет нести.