Я боюсь спать в темноте, я видел как они танцуют

Романов любил балы. Почему именно любил? На то есть две причины: балы остались в 18-19 веке. Также с этим связана очень неприятная история. А какая именно сейчас расскажу... Влажный вечер после ночного дождя, вероятно, имел свою особую эстетику.. Но зависит от предпочтений человека. Часы показывали 23:17. Саша задержался на работе дольше обычного, и теперь приходилось возвращаться домой по уже опустевшим улицам. Полумрак всегда вызывал у него легкое беспокойство, тени сгущались, принимая причудливые формы, но это было терпимо. Неприятно, да, но не более. Фонари освещали путь. Ещё горящие окна, помогали ориентироваться.. Настоящий ужас Петербурга вызывала абсолютная, всепоглощающая тьма. Но её можно не бояться. На крайний случай всегда есть фанарик в телефоне. Он шёл, страясь не обращать внимания на то что иногда фанари угасали, но всегда быстро загорались. Вот он уже почти у перекрестка, еще немного… И… мир внезапно исчез. Он не просто утонул в темноте – растворился. Уличные фонари, свет в окнах домов, даже приглушённое свечение рекламных вывесок – всё угасло в один миг, словно невидимая рука выключила целый город одним движением. Наступила абсолютная тьма. Саша резко остановился, как по кнопке выключение. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Удары были редкими, словно сердце хотело остановиться. Он стоял посреди улицы в абсолютной темноте. Паника начала подкатываться к горлу холодной волной. Руки задрожали. Нужно было достать телефон, включить фонарик, увидеть хоть что-то! Он шарил дрожащими пальцами по карманам пальто, пытаясь нащупать гаджет. Но пальцы не слушались, их сводило судорогой, и телефон выскользнул из ослабевших рук, глухо стукнувшись о мокрый асфальт. Послышался треск. Экран телефона больше не загорался. Всё. Полная, беспросветная тьма. Паника захлестнула с головой. Воздух стал вязким и тяжелым. Он попытался сглотнуть, но горло пересохло. И тут началось самое страшное. В тишине, сгустившейся вокруг, послышалась музыка. Сначала тихий, еле уловимый звук, похожий на старую скрипучую граммофонную запись, на самый плохой в мире диктофон советского времени. Жуткая, тревожная мелодия вальса. Откуда? Вокруг же никого нет! Музыка была знакомой, но её искажет какой-то посторонний шум. Вечные помехи... Закадровый голос. Нет. Не голос. Крики. Крики Романовых когда, в них стреляли... Затем перед глазами, сквозь темноту, стал проступать образ. Неясный, словно вихрь теней, но Александр узнал их. Романовы. Пётр I танцует со своей женой. Екатерина II танцует со своим мужем... И остальные из династии. Но... когда Саша увидел их... те пятеро деток, что расстреляли. Не за что! Просто! Потому что в них есть кровь Романовых! Они не успели пожить, они не успели ничего плохого сделать! Раньше это бы сцена казалась бы очень красивой. Но... сейчас не 18-19 век, сейчас другая ситуация. Все они. Они танцевали. Двигались в этом сводящем с ума вальсе, их силуэты вырисовывались в тусклом свете бледной луны, пробивавшейся сквозь облака. Кстати о крови... их одежда была окрававлена, что нагоняло панику больше чем сама темнота. Романовы двигались в такт музыки. Вальс энергичный танец, но именно это сейчас и пугало... Самым ужасным было их лица. Их не было видно. Словно кто-то взял и зачеркнул их жирным черным маркером. Пустые, тёмные, жуткие. А вальс всё звучал, становясь громче, настойчивее, проникая прямо в мозг. Романовы танцевали, их безликие силуэты кружились в этом кошмарном балу теней. Паника нарастала, превращаясь в животный ужас. Саша задыхался, ноги подкашивались. Эта сцена – безликие танцующие тени и жуткий вальс – казалась реальностью. Он не мог вынести этого, не мог стоять на месте. Закрыв глаза, пытаясь отгородиться от видения, он просто побежал. Куда глаза глядят, лишь бы подальше от этой ужасающей тьмы и танцующих теней. Он бежал по незнакомым улицам, спотыкаясь, задыхаясь, а перед глазами всё мелькали вспышки кошмарной картины: безликие Романовы, кружащиеся в адском вальсе. Жуткая мелодия преследовала его. Он не знал, сколько времени прошло и куда он прибежал. Легкие горели, ноги не слушались. Внезапно, сквозь пелену ужаса и усталости, он увидел свет. Неяркий, но такой родной и спасительный. Одинокая фигура стояла у автобусной остановки, озираясь по сторонам. —Саша!— знакомый голос, наполненный тревогой и облегчением. Миша. Миша. Он искал его. Александр бросился вперед, не в силах произнести ни слова. Он врезался в крепкие объятия, уткнулся лицом в знакомое плечо и разрыдался. Это были слезы ужаса, облегчения и благодарности. Крепкие руки обняли его в ответ, прижимая ближе. —Тише, тише, я здесь. Всё хорошо, Саша. Я с тобой.—Голос Миши был спокойным и уверенным, как маяк в шторм. В его объятиях темнота уже не казалась такой всепоглощающей, а жуткий вальс постепенно стихал, вытесняемый стуком родного сердца. И последняя сцена, что он видел это— в Николая II выстрелили и он упал, на его лице была жуткая улыбка. В буквальном смысле до ушей. И тёмные, пустые овалы вместо глаз. Саша цеплялся за Мишу, чувствуя себя в безопасности впервые за этоту кошмарную ночь...