Медный всадник

В жизни Бенкендорфа было немало событий. Он прошёл через множество должностей, повидал толпы людей, среди которых было немало тех, кто приносил лишь заботы и неприятности. Так что с годами Александр выработал для себя простое правило: подобных людей следовало либо тихо игнорировать, либо решительно отгонять прочь. Но как же случилось так, что его самая большая головная боль не только не позволила отогнать себя, а напротив, полностью захватила его мысли и чувства? Пушкин всегда был одной большой проблемой — гуляка и повеса, истинный магнит для неприятностей. И теперь, размышляя об этом, Бенкендорф невольно задавался вопросом: как он, человек, так яростно ищущий порядок, болезненно чувствующий малейшее проявление хаоса, мог поддаться его притяжению? Видно, судьба и здесь потешалась: буйство и порядок, хаос и власть — сплелись там, где он меньше всего ожидал. Размышляя об этом, Александр Бенкендорф, завсегдатай Третьего отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии, бегло ставил резкие подписи на донесениях и распоряжениях. Кабинет был заполнен тёплым, мягким вечерним светом, льющимся сквозь тяжёлые шторы. В такие минуты особенно хотелось отбросить все бумаги, забыть о чиновничьем долге и, не мешкая, отправиться вместе с любимым в уютные объятия постели. Но пока он не мог себе этого позволить. Скрасить унылую обязанность ему помогало лишь одно: тот самый любимый сидел рядом. Пушкин, как всегда, вольяжно устроился на краю стола своего строгого цензора, склонившись над чистым листом и быстро царапывая какую-то зарисовку — дитя его буйного, вечно тревожного воображения. Сколько Бенкендорф был знаком с Пушкиным — тот всегда рисовал, особенно, когда следовало бы заниматься совсем другими вещами. С тех пор, как они прекратили свою бесконечную вражду и обрели долгожданный покой друг в друге, Бенкендорф начал замечать, что мудрёные закорючки Саши появлялись повсюду. Особенно поэт любил оставлять их в его кабинете — на краях документов, чистых листах для официальных бумаг, даже на конвертах. И каждый раз Бенкендорф ворчливо шикал на очередную "испорченную" бумагу, старательно изображая негодование. Но втайне аккуратно складывал каждый листок в свой ящик. Позже, в тишине длинных вечеров, когда Саша уходил на прогулку с очередным неблагонадежным другом — каждый, кто удостаивался звания лучшего друга Пушкина, носил в глазах Бенкендорфа этот статус — он подолгу рассматривал эти живые линии, пытаясь уловить дыхание самого Пушкина, неуловимого и свободного. Краем глаза Бенкендорф продолжал наблюдать за тем, как Саша, склонившись, тщательно выводил линии на листе. Под ловкими пальцами проступал силуэт вздыбленной лошади на крутом утёсе. И Бенкендорф сразу понял, какому произведению принадлежал сей сюжет. Будучи цензором Саши, Бенкендорф не питал особого восторга к его поэзии, впрочем, как и к любой другой. Каждый раз, читая очередные строки вне стен канцелярии, он едва сдерживался, чтобы не схватить перо и не перечеркнуть дерзкие слова тяжёлой надписью: «Не дозволено к печати». Однажды он даже не выдержал. Скривившись, он вывел роковую фразу. Пушкин вспыхнул, резко схватил лист со стола и с негодованием выкрикнул: — Да это же подарок для Вани, дурачьё! Теперь всё переписывать из-за тебя! — он свернул испорченное стихотворение в трубочку и раздражённо ударил ею мужа по голове. — Совсем закоснел в своей должности, ни стыда, ни совести! Бенкендорф только шумно втянул воздух, едва заметно усмехнулся и, отложив перо, притянул поэта к себе, утыкаясь в его живот. — Не пиши больше такого, молю. Только из-за Пушкина он был готов зарываться в бесполезные, ни к чему не ведущие строки; бесконечно перелистывать страницы личной записной книжки с зарисовками; тысячу раз перечитывать каждую рифму в страхе, что однажды упустит что-то важное. Он часто волновался: показывал ли Саша все свои работы перед отправкой Пущину? Было ли среди хаотично разбросанных листов на его столе что-то, что могло отправить его в ссылку? Эти мысли терзали Бенкендорфа так же остро, как тревожит человека шорох ветра за окном в самую глухую ночь Нет. Александр не мог допустить пылающего, неудержимого бунта поэта, вечно рвущегося к свободе. Эгоистично не хотел отпускать человека, сумевшего изменить его жизнь в лучшую сторону. Но ведь Саша никогда не умел останавливаться. Его душа не знала границ: стоило запретить ему одно — он находил сотню других способов сказать то же самое, громче, отчаяннее, неистовее. Ему всегда было мало. Его муза была словно юная Эос — богиня зари, вечная странница между ночью и днём. Лёгкая, неуловимая, она вечно рвалась вперёд, к новым горизонтам и неизведанным далям. Она любила движение, перемены, жажду жизни и не знала слова «довольствоваться». Как Эос каждое утро загоралась в небе новой зарёй, так и Саша горел своими идеями и строчками. Он не мог, не хотел жить наполовину. В его крови всегда кипело больше света и порывов, чем мог вместить в себя один человек. Пушкин был слишком невероятным, чтобы быть реальным. Эта мысль, словно коварный червь, поселилась в голове Бенкендорфа, каждый раз заставляя его тело покрываться мурашками. А что, если Пушкин и вправду не реален? Что, если он — лишь странная иллюзия, причудливая грёза, созданная его измученным разумом? Что, если тогда, в ту далёкую ночь, Сашенька выбрал вовсе не его, а ту незнакомку, с которой столкнулся на балу и так весело смеялся на балконе господского дома? Что, если бы он тогда не увёл Пушкина в уединённую комнату, скрытую от посторонних глаз и ушей? Что, если бы не осмелился приблизиться, не посмел, почти дрожа от волнения, наклониться и украсть поцелуй? Что, если Пушкин на самом деле его отверг? Эта мысль обжигала больнее удара плетью. Ведь тогда всё, что было между ними, всё, что согревало его в самые холодные ночи, оказалось бы лишь досадной ошибкой, пустым и несбыточным сном. — Эй, Саш! Саша! — сквозь сумятицу тяжёлых мыслей пробился настойчивый голос. — Саша, почему ты не хочешь публиковать моего «Медного всадника»? Я ведь так над ним старался! Там же даже восхваляется власть — прям, как ты любишь. Честно-честно! Ах, точно. Последнее время новой темой их нескончаемых дискуссий и ссор стал именно он — «Медный всадник». Бенкендорф тяжело вздохнул, отгоняя навязчивые и болезненные образы прочь. — Мы это уже обсуждали, — устало произнёс он. — Это не совсем однозначное произведение. Ты надеешься, что никто не уловит твоих намёков, но поверь — они слишком явственны. Пушкин вспыхнув, резко подался вперёд: — «Люблю тебя, Петра творенье, люблю твой строгий, стройный вид…» — с жаром отчеканил он, приводя строки, которые воспевали власть и величие Петербурга. Бенкендорф почти не меняя выражения лица спокойно парировал: — «И перед младшею столицей померкла старая Москва…» Пушкин скрестил руки на груди и, пылая несогласной яростью, хмыкнул. — Пойми, Саша, — мягче добавил Бенкендорф, — ты льстишь монументу, но между строк своих сеешь тревогу в сердца. И это невозможно не заметить. — Ну вот ещё! Ничего я не сею! Просто говорю, что Петербург так прекрасен, так ярок, что даже Москва рядом с ним кажется блеклой тенью. В этом нет крамолы, лишь восхищение! Бенкендорф, пародируя Сашу, скрестил руки на груди и посмотрел на него тяжёлым, испытующим взглядом: — А я вижу в этом намёк на перемены, на отказ от старого ради нового. На забвение традиций, которые веками были основой государства. Он замолчал, давая словам осесть в тишине, затем добавил чуть мягче: — Ты, возможно, сам того не желая, выпускаешь из-под пера то, что способно смутить умы. Пойми, Саша, твои стихи читают не одни только поэты, способные понять тебя. Пушкин шумно выдохнул и, сверкая глазами, буркнул: — Любите же вы искать везде подвох, Александр Христофорович. — Обожаю. Они сидели в поедающей тишине, пока Саша снова не повернул голову, встречаясь с глазами мужа. — «Красуйся, град Петров, и стой неколебимо как Россия»! — уверенно произнёс он. — «И всё кончилось... Нет приюта Бедняге. За ним повсюду громады каменных палат», — тут же бросил в ответ Бенкендорф. Одним из проклятий цензора самого неблагонадёжного поэта России было знание всех его произведений наизусть. — Зануда! — мгновенно взорвался Пушкин, пронзив его взглядом. — Недальновидный писака, — ему в тон ответил Бенкендорф. Они смотрели друг на друга ещё несколько долгих секунд, пока вдруг Пушкин не разразился звонким, искренним смехом — таким красивым, живым и заразительным, что Бенкендорф не смог не залюбоваться. Его Саша был таким красивым. Пушкин легко, почти по-детски, провёл рукой по волосам мужа, его пальцы нежно скользнули по вискам, и с тёплой, мечтательной улыбкой он отвернулся к окну. С улицы открывался строгий и величественный вид на Медного всадника — фигуру Петра, гордо возвышающуюся над городом. Лунный свет, проскальзывая сквозь облака, серебрил бронзу, отчего монумент казался ещё более живым и грозным. И тогда Пушкин, не оборачиваясь, спокойно произнёс: — Ну и ладно. Умру — тогда опубликуешь. Эти невзначай сказанные слова упали тяжёлым камнем в реку тревожных мыслей Бенкендорфа. С этого мгновения он был обречён на долгие, беспокойные ночи, полные кошмаров.

***

Пушкин с ненавистью сжал в руке очередное анонимное письмо, отправленное его любимому мужу. Каждое слово в этом мерзком послании было пропитано ядом, и каждое словно наносило новый удар в его и без того истерзанное сердце. «Жаль видеть, как блестящая звезда столь высокопоставленного мужа омрачается такой дурной компанией…неужели забота о чистоте нравов нынче перестала быть добродетелью?» Как прозаично и гадко. Почерк этого письма был ему знаком слишком хорошо. Дантес явно засиделся в Петербурге, слишком свободно дышал, слишком дерзко позволял себе вторгаться в их жизнь. Пушкин с силой смял листок, представляя на его месте самоуверенного француза. Чем же поэт так не угодил этому самодовольному ничтожеству, что тот столь рьяно вмешивался в их личные дела? — Саша, не обращай внимания на него, — спокойно окликнул его муж, наблюдавший за ним с тихим беспокойством. — Никто не поверит надменному иностранцу, меняющему женщин, как перчатки. — Ты постоянно говоришь, что всё в порядке! — с горечью вскрикнул Пушкин, нервно отступая назад. — Но ведь из-за меня твоя честь марается! Из-за этих мерзких слухов… из-за Дантеса! — его голос прервался хриплым всхлипом, глаза сверкали от злости и боли, смешанных с чувством вины, которое разрывало его изнутри. Бенкендорф не ответил сразу, лишь молча смотрел на него, позволяя выплеснуться эмоциям. — Саша, — наконец тихо, но твёрдо произнёс он. — если ради тебя я должен потерять свою честь, то пусть так и будет. Я хоть сотню раз заклеймлю себя именем какого-нибудь Голицына, лишь бы ты оставался рядом. — О нет, только не Голицын, — он позволил себе коротко усмехнуться и смахнуть назревающие слёзы. — Но ты должен понимать, что стоишь слишком высоко, Саша. Ты важен государству, если хоть кто-то поверит этим слухам, падение будет страшным. Мне ли не знать, как больно падать? Бенкендорф тихо шагнул вперёд и осторожно обнял его, словно в попытке защитить от всего мира. — Тише, любимый, — шепнул он нежно, прижимая Пушкина к себе. — Пойдём в кровать, тебе нужно отдохнуть. Сегодня был тяжёлый день. Саша дрожал в его руках, всё ещё не до конца сдаваясь, но позволил мужу осторожно повести себя в сторону спальни. Подняв затуманенный взгляд, он хрипло попросил: — Обещай мне, что никогда не пожалеешь о своих словах. — Никогда, — твёрдо ответил Бенкендорф и нежно коснулся губами его виска, оставляя в этом поцелуе своё обещание. — Ты куда дороже любой чести. Только когда они оказались под тяжёлым покрывалом, тесно прижавшись друг к другу, Пушкин смог наконец глубоко вздохнуть. Лишь здесь, рядом с Александром, он мог хоть ненадолго забыть обо всём, чувствуя себя в полной безопасности. Но с этого момента каждую ночь его будут терзать кошмары о том, как из-за него вся жизнь любимого летит под откос.

***

— Нет-нет-нет, Саша! Так продолжаться не может! Я не могу молча наблюдать за тем, как своевольничает этот француз. Мне страшно, неприятно видеть отвращение во взглядах, направленных на тебя! Пушкин беспокойно ходил по комнате, бросая тяжёлые взгляды в темноту за окном. Уже темнело, а Саша только недавно вернулся с прогулки, ставшей уже привычной благодаря Данзасу. Там он вновь столкнулся с Дантесом и его двусмысленными намёками, очерняющими честь его супруга. Бенкендорф молча наблюдал за поэтом, и сердце его болезненно сжималось от вида уставшего и измученного любимого. Тёмные круги под глазами, нервная дрожь губ, блеск слёз в глазах и непривычно, почти болезненно, бледная кожа. Пушкин и вправду не был похож на привычного себя. Сам Бенкендорф уже несколько ночей подряд просыпался от тяжёлых кошмаров, в которых Саша исчезал навсегда, оставляя его одного в мрачной пустоте. Но каждое утро, открывая глаза, он видел мирное лицо поэта, безмятежно спящего на его груди, и старался гнать прочь тревожные мысли. Однако Пушкин не мог так легко избавиться от своих страхов. Его сознание неумолимо рисовало картины того, как Бенкендорф отвергает его, неспособный выдержать испорченную репутацию и чужие осуждающие взгляды. Впервые услышав подобные слова от мужа, Бенкендорф был потрясён: неужели Саша мог думать о нём так низко, что допустил возможность такого предательства? Позже он понял, что это вовсе не было отражением его мнения о нём — это был страх потери. Страх остаться одному, брошенному и нелюбимому. Обычно глава жандармов относился к таким приступам тревоги с пониманием, каждый раз успокаивая и оберегая поэта от его собственных сомнений. Но сегодня Саша был совершенно другим. Он не желал ни слова слышать о спокойствии, срывался на крик, нервничал и был готов в любой момент броситься и придушить ненавистного француза своими руками. Эта агрессия и отчаяние испугали Бенкендорфа не меньше самого поэта, заставив его внутренне содрогнуться от мысли, что Саша действительно мог сорваться и совершить непоправимое. — Не говори глупостей, Сашенька, — мягко сказал Бенкендорф, вставая с кровати и приближаясь к нему. — Это всего лишь игры твоего уставшего воображения. Когда ты последний раз спокойно спал? Он осторожно взял Сашу за руку, притягивая ближе, но тот нервно вырвался. — Это ты говоришь глупости! Они знают, точно знают и насмехаются! Что, если из-за меня ты лишишься должности? — Значит, у тебя появится больше шансов на публикацию твоего «Медного Всадника», — попытался разрядить напряжение Бенкендорф, нежно целуя лоб поэта. — Хватит шуток! — взорвался Пушкин, резко оттолкнув мужа, и отступил назад. Его голос сорвался, наполняясь болью и отчаянием. — Это серьёзно, Саша! Ты… ты не можешь рисковать всем, что у тебя есть, ради меня! — Ты и есть всё, что у меня есть! — он сумел поймать трясущуся руку и, крепко сжав её в своей, опустился на колени. — Если для того, чтобы быть с тобой, мне придётся оставить должность, покинуть страну — я сделаю это без раздумий. Ты веришь мне? Слёзы потекли по бледным щекам Пушкина, и он отвернулся, пытаясь скрыть эмоции за ладонью. — Скажи хоть что-то, дай понять, что услышал меня, — тихо взмолился Бенкендорф, осторожно касаясь губами костяшек его пальцев. Пушкин повернулся к нему и с тяжёлым вздохом, сморгнув слёзы, наконец слабо улыбнулся: — А ещё меня когда-то называл упёртым болваном… Он медленно опустился к Александру, зарываясь пальцами в светлые волосы, притягивая ближе, ощущая его тепло и опору. — Просто пообещай мне больше не делать глупостей, забудь уже про этого проклятого француза, — тихо проговорил Бенкендорф, нежно прикасаясь к его щеке. — Иначе я начну ревновать и подозревать, что ты имеешь виды на него. Подумать только, даже в ночи в моих объятиях мысли о нём тебя не покидают, — добавил он уже мягче, шутливо. — Боже милостивый, когда же ты успел стать таким невыносимым? — Пушкин тихо рассмеялся, впервые за весь вечер почувствовав облегчение. — В тот день, когда встретил тебя, — нежно улыбнулся Бенкендорф. — В том старом кабинете в подвале, да? Я даже скучаю по тебе в черной кожаной куртке и очках, ты выглядел так бесстыдно соблазнительно. — Приму к сведению, — усмехнулся Бенкендорф, поддаваясь лёгкости момента и чувствуя, как напряжение наконец-то начинает отпускать. — Знаешь, Сашенька, — Пушкин отпрянул и, потянув мужа за руку, повёл его в сторону постели. — Теперь я возбудился, не хочешь помочь мне с этим? — Мне найти очки и кожанную куртку? — шутливо спросил Бенкендорф. — Пока обойдёмся без них, — игриво сказал Саша перед тем, как толкнуть мужа на кровать, нависая над ним. Их губы встретились в глубоком поцелуе, стирая все тревоги и страхи. Наконец-то, только здесь, в тёплых объятиях друг друга, они могли забыть обо всём на свете. — Я так тебя люблю, — выдохнул Пушкин, касаясь раскрытых губ мужа. — И я тебя люблю, — улыбнулся Бенкендорф, притягивая его ещё ближе и ощущая, как сердце вновь обретает спокойствие. Их ждала долгая, полная нежности и страсти ночь, в которой, казалось, не осталось места страхам и тревогам. Но утром, проснувшись в пустой кровати, Бенкендорф вновь почувствует, как тревога сжала сердце.

***

Бенкендорф нашёл своего мужа лежащим в сугробе, его тело безвольно оседало в луже собственной крови, растекающейся по холодному снегу. Ослабевшие руки Пушкина всё ещё пытались удержать пистолет, дрожа и с трудом прицеливаясь в своего обидчика — ничтожного француза — стоявшего чуть поодаль. Бенкендорф упал на колени, прижимая к себе хрупкое, умирающее тело. Сердце билось в отчаянном ритме, а слова-молитвы путались и сбивались в мольбе о прощении за все грехи, что он успел совершить, за единственную лишь просьбу — чтобы его Саша жил. — Сашенька... Сашенька, прошу, только не закрывай глаза. Лекари уже спешат к нам. Потерпи немного… — Бенкендорф снял с себя шинель и окутал любимого. — Нет, нет, я должен... — прошептал Пушкин, ослабленно, почти неслышно. — Я должен хотя бы попасть... Когда Александр всё-таки набрался смелости взглянуть на пулевое ранение, его тело пронзила дрожь. Если ничего не сделать сейчас, никакой лекарь не поможет. Сорвав шарф со своей шеи, он туго перевязал живот Саши, следя за малейшими изменениями на его лице. Почему Саша не смотрел на него? Ну же, почему ты смотришь мимо? Побудь со мной. На кого ты смотришь? Глухой, беспомощный выстрел прозвучал над сугробами, и рука Саши бессильно упала на снег, выронив оружие. Точно, он всё ещё находился на дуэли. На дуэли, которую Бенкендорф запретил ему устраивать. — Кость... я попал? — спросил он тихо, с усилием поворачивая голову в сторону Данзаса. — В ногу, — коротко, стиснув кулаки и отвернувшись, ответил Данзас. Вокруг наступила звенящая тишина, прерываемая лишь тяжёлым, судорожным дыханием и тихими стонами раненого француза. — Ну вот, — горько рассмеялся Пушкин, наконец устремляя свой взгляд на взволнованное лицо. — Видишь, какой непутёвый у тебя муж. Он поднял дрожащую руку и осторожно прижал ладонь к мокрой от слёз щеке Бенкендорфа. — Ну же, — прошептал он с натянутой улыбкой. — Почему ты плачешь? Разве я умираю? — Ни в коем случае! — выкрикнул Бенкендорф, прижимая его руку сильнее, словно желая влить в Сашу остатки своего тепла. Пушкин слабо усмехнулся, его взгляд становился всё более мутным и отдалённым. — Это мне надо плакать, — еле слышно произнёс он. — Я не смог защитить твою честь... Всё внутри Бенкендорфа вспыхнуло от гнева, ярости и боли. Конечно же, всему виной был этот мерзавец-француз, этот лживый сплетник, разрушивший их жизни одним махом. Нет. Он не позволит никому забрать его Сашу. Последние слова поэта прозвучали едва уловимым шёпотом: — А я... плакать не люблю... И затем наступила тишина, от которой сердце так и норовилось остановиться. Руки Бенкендорфа затряслись сильнее, он отчаянно звал Сашу, тряс за плечи, выкрикивал его имя, но всё было тщетно. Саша больше не отзывался. За спиной, корчась от боли, продолжал стонать раненый Дантес. Мерзко. Если его Саша, любовь всей жизни, смысл его существования, умрёт здесь, то тот, кто в этом виноват, не заслуживает жить ни секунды дольше. Не раздумывая, Бенкендорф поднял лежавший рядом пистолет, всё ещё тёплый от рук Саши, и, не оглядываясь, выстрелил прямо в грудную клетку. Попал бы в сердце, если бы у мерзавца оно было. Француз мгновенно замолчал. Секундант Дантеса в ужасе отступил назад, побледнев от страха, явно собираясь бежать прочь. Бенкендорф медленно обернулся к нему, его голос был тихим, но таким холодным, что пробирал до костей: — Если хоть кто-нибудь узнает о случившемся, я не побоюсь испачкать руки вновь. Секундант отшатнулся, быстро опустив глаза, и больше не посмел издать ни звука. Данзас оставался на месте, не смея сказать и слова. Вскоре карета с лекарем прибыла. Бенкендорф нежно подхватил Сашу на руки, пытаясь дополнительно прикрыть рану рукой, не дать крови ещё сильнее вытечь из ослабшего тела. Когда они забрались внутрь приглашенный врач сразу же начал работать над ранением Саши. Он аккуратно уложил его ноги на коленях Бенкендорфа, обеспечив прилив крови к сердцу, и начал развязывать в спехе накрученный шарф, чтобы повязать более стерильную ткань. А Александр думал лишь об одном: «У Саши всегда были такие холодные руки?»

***

Впервые за долгое время Бенкендорф вошёл в свой кабинет один. Его встретила тяжёлая, вязкая тишина, к которой он, казалось, никогда не сможет привыкнуть. На столе Пушкина всё ещё лежали бумаги, хаотично разбросанные, словно ожидающие, что хозяин вот-вот вернётся и продолжит своё бесконечное, беспорядочное творчество. Теперь каждая из этих бумаг стала для Александра бесценной реликвией. Аккуратно взяв один из листов, похищенных с собственного стола Сашей, Бенкендорф ощутил, как внутри снова всё болезненно сжалось. На листе была зарисовка — его собственный образ, спящего за столом. Пушкин рисовал всегда быстро, почти хаотично, и редко его рисунки были понятны кому-то кроме него самого. Но здесь ему удалось остановить свой непреодолимый вихрь, запечатлев спокойный, почти безмятежный сон мужа. Такой сон мог быть только рядом с Сашей, в одном с ним пространстве. Но сможет ли он теперь спать, когда исчезло привычное тепло, когда угасла та бесконечная, буйная радость, исходившая от его любимого поэта? Взгляд Бенкендорфа медленно переместился к окну, за которым отчётливо виднелась величественная фигура Медного всадника, монумента, о котором Саша говорил так страстно, так много, так отчаянно. «Умру — тогда опубликуешь». Ты ведь не имел это в виду, Саша? Это была лишь ещё одна твоя беззаботная, дерзкая шутка. Ты просто смеялся надо мной, зная, как легко ты можешь выбить меня из равновесия, даже бросая самые незначительные слова. Но сейчас уже не до шуток. Сейчас настало время выполнить твоё последнее желание, каким бы безрассудным оно ни казалось. Бенкендорф взял рукопись «Медного всадника», долго сжимал её в руках, а затем с тяжёлым сердцем положил на стол перед собой, аккуратно расправляя страницы. Его голос, едва различимый, словно обращался к невидимому собеседнику: — Твоя взяла, Саша. Даже сейчас, когда тебя больше нет рядом, ты вновь заставляешь меня нарушать свои же собственные правила. И он впервые позволил себе улыбнуться — горько, болезненно, с невыносимой тоской. Взгляд его снова остановился на монументе, сурово и властно застывшем в ночи, и тихо, едва слышно, он прошептал: — Что ж, пусть теперь все увидят, о чём молчала твоя душа. И Александр Бенкендорф, некогда строгий цензор, от которого зависела судьба множества писателей, впервые дал полную свободу тому самому произведению, что так боялся и любил одновременно. «Медный всадник» наконец отправляется в печать.