Незаживающая рана

Платформа. Утренний поезд. Евгения Майорова сидела у окна. Она не любила ездить сидя — предпочитала стоять в проходе у двери, смотреть на пейзаж. Но сегодня ноги словно отказывались слушаться: в последнее время усталость стала постоянной. «Конец месяца. Осталась неделя. Потом отпуск. Потом снова вахта. Потом снова дежурства...» — мысли текли ровно, без эмоций. На ней повседневная форма: серая рубашка с погонами, куртка перекинута через колени. Волосы аккуратно подстрижены под «боб», но немного отрасли — пару прядей она заправила за ухо. На поясе — табельный пистолет, кобура слегка потёрта. Поезд подал сигнал. Через несколько минут — «Восточное депо». Станция, которую она не любила: старые склады, полузаброшенные пути, ржавчина и тишина. Когда она вышла из вагона, тепло ударило в лицо. Станция была почти пуста. На горизонте — силуэты резервных составов, грузовые платформы, разбросанные контейнеры. Она двинулась вдоль платформы, в сторону боковых путей. Под ногами хрустел гравий. Радиостанция молчала — связь с диспетчером не проходила. «Как всегда. Глушит. Всё через одно место...» Между двумя вагонами кто-то мелькнул. Фигура. Вторая. Третья. Майорова замерла. «Это что, дети? Бездомные? Или…» И вдруг она заметила — трое. Мужчины. Они вылезли из-под грузового вагона. Один — с рюкзаком, другой с чем-то похожим на лом, третий резко обернулся, уловив её взгляд. «Так. Кто это?..» Инстинкт сработал раньше мысли. Она шагнула вперёд. Один из них заметил её. Она повысила голос: — Транспортная полиция! Остановитесь! Документы предъявите! «Если он не вооружён — нельзя. Не дай бог выстрелю, потом комиссия, протокол, проверки... Всё спишут на "превышение". Уже были случаи. Меня не прикроют. Никто.» Один из мужчин — тот, что с рюкзаком — замер, сделал неуверенный шаг назад. Остальные начали разбегаться. Этот — колебался. Евгения достала удостоверение и, не вытаскивая оружие, сделала шаг ближе. — Стоять! Вы задержаны! Бросьте вещи на землю! Он опустил рюкзак, словно подчинился. Но пальцы у него дрожали. Она приблизилась — и в этот момент кто-то сзади резко схватил её за плечо. «Повернуться. Встать в стойку. Достать оружие… Нет. Нельзя. Если окажется, что не угроза — я потом не докажу. Всё спишут на "агрессию", на "психическое состояние".» Она начала поворачивать голову — удар. Резкий, в висок. В глазах вспыхнул белый свет. Мир накренился. Она упала. Гравий впился в кожу. В ушах звенело. Следующий удар — ногой в живот. Острый, как нож. Кто-то кричал. Кто-то топтал её правую руку. Она пыталась дотянуться до кобуры — пальцы не слушались. «Сейчас. Надо... вытащить... Только если бы они знали, как страшно. Только если бы я не боялась закона больше, чем их.» Голова гудела. В лицо ударила пыль. Один из нападавших поднял палку. На миг замер. Свист. Крики. — Менты!!! Полиция! Назад! Фигуры исчезли. Так же быстро, как появились. Всё стало тише. Только невыносимый гул в ушах. Чьи-то шаги. Кто-то склонился над ней. Осторожно коснулся плеча. — Женя… Женя, слышишь меня? Её губы приоткрылись. Воздуха не хватало. Она попыталась что-то сказать — но не смогла. Глаза закрылись. Всё ушло в белый шум. Белый свет бил в глаза. Резкий, плоский, как лезвие. Потолок был низким, безликим. Неподвижные плитки с мелкими трещинками. Запах — смесь хлорки, перекиси и боли. Евгения моргнула. Голова отозвалась гулом. Каждое движение — как толчок в живот. Щека саднила. Рука — будто не своя. Она попыталась повернуть голову. Боль сжалась в виске. «Я… жива?..» На тумбочке стоял пластиковый стакан с водой, рядом — миска с забытым завтраком. На ней была больничная пижама. Неброская. Рубашка и брюки серого цвета. Своя одежда — исчезла. Где-то в ногах валялись чужие тапки, явно не по размеру. «Где пистолет? Где рация?..» И тут — голоса. За дверью. Глухо, раздражённо. — Мы должны с ней поговорить. Это наш сотрудник! — Я не позволю вам войти. У неё сотрясение, ушибы, гематомы, она в шоке. — Это не ваше дело, доктор. — Это моё отделение. И пока она здесь — она под моей защитой. Евгения замерла. Воробьёв. И голос… Корзун? Конечно. Они бы пришли. Сразу. Оформлять документы. Исключать из штата. Не спрашивая, как я. Не разбираясь, что было. Она опустила взгляд на одеяло. «Я пыталась. Одна. Без напарника. Без прикрытия. Просто делала свою работу. А теперь я — балласт. Проблема.» Дверь приоткрылась. Вошла женщина в халате — врач, светлые волосы, усталый, но добрый взгляд. — Доброе утро. Как самочувствие? Евгения слабо кивнула. Врач присела на край кровати, взглянула в глаза. — Они… хотели с вами поговорить. Руководство. Я не пустила. Вам это сейчас противопоказано. — И правильно сделали, — хрипло сказала Евгения, почти не узнав свой голос. — Они ведь пришли не спросить, как я. А сказать, что больше не нужна. Врач немного помолчала. Потом тихо сказала: — Вам нужно восстановиться. Потом решать. Сейчас — просто живите. Пожалуйста. Евгения закрыла глаза. Свет всё ещё бил под веки, но в нём больше не было ярости. Только усталость. «Я — просто живу. Пока ещё. Пока меня не вычеркнули окончательно.»

***

Боль. Глухая, вязкая, не острая — но не уходящая. Как бетон, в который вжали тело. Шевельнуться? Можно. Но больнее, чем лежать. Думать? Возможно. Но слишком страшно. Евгения открыла глаза, а потом снова зажмурилась. Белый потолок — как ледяной экран. Ни капли тепла. Словно всё вокруг стерильно не только по запаху, но и по смыслу. «Больница. Значит, жива. Кто-то успел. Кто-то спас. Но я… не спасла себя.» Сквозь щель в двери доносился гул. Тупые шаги. Тележки. Приглушённые голоса. В комнате — тишина. Только писк капельницы и её собственное дыхание. «Я даже не выстрелила. Не сопротивлялась. Просто замерла. Как будто не полицейский. Как будто чужая. Лишняя. Никто.» Она попыталась дотянуться до воды. Рука дрожала, суставы ныли. Лицо — натянуто, как маска. Щека болела. «Увидят. Скажут: "сама виновата". "Слабая". "Не справилась". И уволят. Конечно уволят. Всё уже решено.» На прикроватной тумбочке — ничего своего. Только пластиковый стакан, салфетка, чужие тапки. Отрезанная от всего — от формы, от удостоверения, от голоса. Мать, наверное, ещё не звонила. Или не захотела. Или уже знает и не пришла. В отделении — тоже молчат. Лишь медсестра подошла днём, проверила давление и промолчала. «Им проще списать. Проще выкинуть. Я ведь — сбой системы. Доктор скажет "непригодна", начальник подпишет. Всё. Точка.» Слёзы не текли. Сухо было внутри. Как будто все эмоции выжгли удары, крик, гравий в зубах. Она отвернулась к стене. «Я сделала всё, что могла. Была одна. Без поддержки. Без шанса. И всё равно — виновата.» Первый день длился вечность. Ни времени, ни ночи, ни утешения. Только тишина, пустота — и голос в голове: "Ты больше не нужна."