Когда любовь становится пеплом

Ты шептал мне: "Навсегда",

А ушёл — без взгляда, слова.

В сердце — рана, не беда,

Это — бездна, не основа.

Я держал, как мог, весло,

Плыл сквозь штормы, верил в причал.

Ты же лодку подвело —

Не волна, а твой кинжал.

Друзья... Их больше нет.

Их смех во снах звучит как пепел.

Один ушёл под грохот бед,

Другой — под шепот лживых реплик.

Остался я. Среди теней.

Своих и чуждых, полумёртвых.

Среди чужих пустых огней,

Среди неведомых и чёрствых.

Я зову — и тишина,

Я кричу — и пустота в груди.

Жизнь, как сломанная струна,

Что не поёт уже… и не звенит.

Колючий ветер пронизывал до костей, пробираясь под плотную, но уже порядком изношенную мантию. Римус Люпин поежился, плотнее запахивая ворот. Задание было выполнено – очередная тайная встреча сторонников Волдеморта сорвана, несколько важных документов перехвачены, хоть и пришлось применить пару не самых приятных оглушающих заклятий. Ночь была безлунной, что немного облегчало его состояние, но усталость, въевшаяся в каждую мышцу, никуда не делась. Он аппарировал на тихую, неприметную улочку, где Сириус снимал очередную конспиративную квартиру – место, которое менялось чаще, чем времена года, из соображений безопасности. Ему не нужно было стучать. Сложное, известное только им двоим переплетение защитных чар слегка покалывало кожу, пропуская внутрь. Поднимаясь по скрипучей лестнице, Римус уже представлял себе эту встречу. Вот он толкнет дверь, пропахшую пылью, остатками вчерашней еды и чем-то неуловимо сириусовским – смесью дорогого одеколона, который тот умудрялся доставать даже сейчас, и легкого запаха псины, который, казалось, навсегда въелся в его друга, даже когда тот был в человеческом обличье. Сириус, скорее всего, не спит. Он будет сидеть в потертом кресле, которое они перетащили с какой-то распродажи, и либо мрачно пялиться в окно на ночной город, либо, если ему повезет застать его в более благодушном настроении, возиться со своим мотоциклом, детали которого наверняка будут разбросаны по половине комнаты. А может, он будет просто ходить из угла в угол, как зверь в клетке, не находя себе места от бездействия и тревоги. Он представил, как Сириус резко обернется на звук открывающейся двери, рука инстинктивно метнется к палочке, но тут же расслабится, узнав его. В серых глазах на мгновение мелькнет тревога, сменяющаяся облегчением, а затем – привычной смесью сарказма и искренней радости. – «Луни, мать твою! – воображаемый Сириус уже почти кричал ему в ухо. – Выглядишь так, будто танцевал джигу с дементором. Проходи, пока не свалился». И он, Римус, войдет, устало скинет мантию на спинку ближайшего стула, которая, скорее всего, уже будет завалена вещами Сириуса. А тот уже будет наливать ему что-нибудь покрепче – огневиски, конечно. Скажет что-нибудь вроде: «Тебе это нужнее, чем мне. Хотя кого я обманываю, мне тоже не помешает». Они сядут. Возможно, не сразу заговорят о задании. Сириус сначала оглядит его с ног до головы, пытаясь высмотреть новые шрамы или следы проклятий. Потом, возможно, начнет ворчать на Дамблдора за то, что тот посылает их на такие рискованные вылазки, или на Министерство, которое, как всегда, ничего не делает. А Римус будет просто сидеть, чувствуя, как тепло от огневиски разливается по телу, смывая часть ледяной усталости. Он будет смотреть на беспокойные, живые черты лица друга, на его вечно растрепанные волосы, на то, как он жестикулирует, рассказывая о своих подозрениях или новостях из Ордена. И в этот момент, в этой пропахшей пылью и тревогой комнате, он почувствует себя… почти в безопасности. Не в полной, конечно, – какая может быть полная безопасность во время войны? – но рядом с Сириусом всегда было немного легче дышать. Словно часть его бремени, его вечной настороженности, можно было на время разделить. Он представил, как после нескольких стаканчиков и обмена новостями – возможно, даже не самыми важными, просто чтобы заполнить тишину и отогнать мрачные мысли – они просто замолчат. Сириус откинется на спинку кресла, закинув ноги на что попало, а Римус, возможно, позволит себе прикрыть глаза на пару минут, чувствуя рядом присутствие единственного человека, который понимал его без слов, который видел сквозь его шрамы и его «пушистую проблему» не монстра, а просто Луни. Эта мысль, эта простая картина будущего, пусть и ближайшего, грела его сильнее, чем самое мощное согревающее заклинание. Она была маяком в этой бесконечной темной ночи войны. Римус глубоко вздохнул, отгоняя видения, и взялся за ручку двери. Пора было превратить воображаемое в реальность. Дверь поддалась с тихим скрипом, который показался оглушиРимус шагнул внутрь, и привычные запахи – пыль, остывшая еда, что-то неуловимо сириусовское – ударили в нос, но чего-то не хватало. Жизни. Комната была пуста. Потертое кресло стояло у окна, но на нем никто не сидел. На полу не валялись разбросанные детали мотоцикла. Воздух был неподвижным, тишина давила на уши. Не было ни ворчания, ни звука шагов, ни тихого перебирания струн старой гитары, которую Сириус иногда брал в руки, когда тоска становилась особенно острой. – «Сириус?» – позвал Римус, его голос прозвучал глухо и неуверенно. Ответа не последовало. Он быстро прошел в крохотную спальню. Незаправленная кровать, пара небрежно брошенных на стул вещей. Пусто. Кухня – такая же. Недопитая кружка чая на столе, но она была холодной, очень холодной. Значит, его нет уже давно. Сердце Римуса, только что успокоенное предвкушением встречи, неприятно сжалось. Легкое беспокойство, всегда тлевшее на задворках сознания, когда Сириус уходил на одному ему известные «прогулки», начало разрастаться, превращаясь в холодную тревогу. Он оглядел главную комнату еще раз. На маленьком столике рядом с креслом валялась скомканная записка. Римус подскочил к ней. Это была не записка от Сириуса. Всего лишь клочок газетной вырезки с каким-то маловразумительным объявлением, которое Сириус, вероятно, использовал как закладку или просто забыл выбросить. Где он мог быть? У него не было никаких официальных заданий от Ордена на эту ночь, Римус это точно знал. Они обсуждали это перед его уходом. – «Просто посижу дома, Луни, может, поковыряюсь с байком, если не свалюсь спать», – так он сказал. Байк! Мысль вспыхнула в голове, как сигнальная ракета. Недалеко отсюда, на соседней улице, был старый, заброшенный гараж, который Сириус «приватизировал» для своего драгоценного мотоцикла. Он редко оставлял его прямо у квартиры, опасаясь лишнего внимания. Римус метнулся к вешалке у двери. Ключи! Тяжелая связка, на которой болтался брелок в виде маленького серебряного снитча – подарок Джеймса еще со школьных времен, – висела на своем месте. Но одного комплекта ключей не хватало. Тех самых, от гаража и от замка зажигания мотоцикла. Холодок пробежал по спине Римуса, не имеющий ничего общего с ночной прохладой. Не раздумывая больше ни секунды, он вылетел из квартиры, едва не скатившись кубарем по скрипучей лестнице. Улица встретила его той же промозглой тишиной. Он рванул по тротуару, игнорируя протестующие от усталости мышцы. Ветер хлестал по лицу, но он его почти не замечал. Вот и знакомый поворот, темный проулок, ведущий к ряду обшарпанных гаражей. Гараж Сириуса был третьим от угла. Массивные, ржавые ворота. Римус дернул за ручку. Заперто. Это было ожидаемо. Ещё и замок снова заклинило. Он быстро достал свою палочку. «Алохомора!» – шепнул он, и замок со щелчком поддался.С тяжелым скрежетом Римус отворил одну створку ворот, заглядывая внутрь. Пусто. Пространство гаража, обычно заполненное массивной фигурой мотоцикла, запахом бензина и машинного масла, зияло холодной, гулкой пустотой. Ни байка, ни Сириуса. Даже его инструменты, обычно аккуратно (по меркам Сириуса) разложенные на верстаке, казалось, лежали как-то сиротливо. Тревога, до этого момента лишь неприятно покалывавшая, теперь ледяными тисками сдавила грудь Римуса. Сириус не просто ушел. Он уехал на мотоцикле. Ночью. Не предупредив. Не оставив записки. Это было на него не похоже, даже на его импульсивную натуру, особенно сейчас, когда каждый неосторожный шаг мог стать последним. Куда он мог поехать? И почему? В голове Римуса роились самые мрачные предположения, одно страшнее другого. Он стоял посреди пустого гаража, и ледяной лондонский ветер, казалось, пробирался прямо в душу, унося с собой последние остатки надежды на спокойный вечер. Гулкая пустота гаража словно давила на Римуса. Он медленно повернулся, оглядывая пространство в последний раз, словно надеясь, что Сириус или мотоцикл просто замаскировались или спрятались за стеной. Взгляд скользнул по захламленному верстаИ тут он заметил на стене, между старыми плакатами маггловских рок-групп и выцветшей фотографией Мародеров в школьные годы, маленький, отрывной календарь. Сириус редко им пользовался, но почему-то он висел здесь. Подойдя ближе, Римус машинально оторвал верхний лист. На нём оказалась 31 октября 1980 года. Римус замер. Его дыхание перехватило. 31 октября? Но ведь он только что вернулся с задания. Он провел там несколько часов, затем трансгрессировал обратно в Лондон. Сейчас была уже глубокая ночь. Первая ночь ноября. Он был в этом абсолютно уверен. Он помнил тусклый свет на небе, когда они выходили, помнил, как пробирался через лондонские улицы, сверяясь с часами. Время было за полночь. Часа два или три ночи. Сириус уехал на мотоцикле. Ночью. Не предупредив. В ночь, когда был Хэллоуин. И он уехал после полуночи, если судить по календарю, который показывает 31-е. А это значит, он уехал глубокой ночью с 31 октября на 1 ноября. В голове Римуса с пугающей скоростью начали складываться фрагменты. Хэллоуин. Ночь, которую Темный Лорд выбрал для многих своих самых страшных злодеяний. Ледяная ладонь страха, тот самый страх, что окутал весь Лондон, сжал его сердце. Что-то было не так. Что-то очень, очень сильно было не так. То, что Сириус уехал на мотоцикле посреди ночи с 31-го на 1-е, никого не предупредив, казалось абсолютно нелогичным и невероятно опасным. Это не было похоже на его обычные безрассудные вылазки. Это было похоже на… панику? Или на отчаянную спешку? Он больше не мог оставаться здесь. Каждый упущенный момент казался преступлением. Римус резко развернулся, вылетел из гаража, оставив ворота приоткрытыми. На улице было холодно и тихо. Он сделал глубокий вдох, сосредоточившись. В памяти всплыл образ старого паба «Кабанья Голова», скрытого в туманах Хогсмида – место, где располагался один из входов на секретную базу Ордена Феникса. Секунда сосредоточения. Резкий хлопок в воздухе. И Римуса Люпина не стало на пустынной лондонской улице, его место заняла лишь легкая рябь искаженного пространства. Он трансгрессировал. Куда-то, где он мог узнать правду. Правду, которую он отчаянно боялся услышать. Несколько знакомых лиц из Ордена метались по коридорам, шепчась друг с другом. На стенах горели магические светильники, отбрасывая зыбкие тени. Он нашел профессора МакГонагалл в одной из комнат, ее лицо было бледным и осунувшимся. Рядом сидел мрачный Аластор Грюм с вечно вращающимся глазом. Дамблдора не было видно. – «Римус! Слава Мерлину, ты здесь,» – сказала МакГонагалл, ее голос дрожал. – «Что происходит? Я не могу найти Сириуса. Он уехал вчера на байке и...» – начал Римус, но его перебили. – «Сядь, Римус,» – жестко сказал Грюм. В его голосе не было обычной иронии, только глухая ярость. Римус почувствовал, как сердце сжимается. – «Поттеры?» – только и смог выдавить он. МакГонагалл тяжело вздохнула, прикрыв глаза. – «Их дом... в Годриковой Впадине... атакован.» Земля ушла из-под ног. Римус с трудом опустился на ближайший стул. – «Нет... Джеймс? Лили?» – « Они... они мертвы, Римус,»– произнесла МакГонагалл, и ее голос окончательно сорвался. – «Волан-де-Морт... Он убил их». Римус закрыл лицо руками. Шок был такой силы, что он едва мог дышать. Джеймс. Лили. Убиты. Их больше нет. Но как? Как это могло случиться? Хранитель Тайны... – «Но Гарри... Что с Гарри?» – спросил он, поднимая глаза. – «Гарри жив. У него шрам на лбу. Кажется, заклятие отскочило от него и Волан-де-Морт. Он исчез,» – Грюм закончил фразу, его волшебный глаз бешено вращался. – «Пропал. Разбился в прах, как мы надеемся». Исчез? Лорд Волан-де-Морт повержен? Римус едва успел осознать эту невероятную новость, как МакГонагалл произнесла слова, которые разрушили все, что он знал о мире. – «Но это... это произошло из-за предательства, Римус,» – сказала она, глядя ему прямо в глаза. – «Кто-то выдал их. Выдал местоположение Хранитель Тайны. Хранителем был Сириус». Римус уставился на нее, не понимая. – «Сириус? Но он же. Он никогда бы не... Он Хранитель? Но почему не Питер?» Грюм издал нечто похожее на рычание. – «Он был двойным агентом! Он предал их, Римус! Твой друг Сириус Блэк – предатель! Это он привел Темного Лорда к Поттерам!» Слова Грюма обрушились на Римуса, как удар под дых. Сириус. Предатель. Это было невозможно. Это не укладывалось в голове. Сириус, который любил Джеймса как брата, Сириус, который обожал Лили... Нет. Не может быть. – «Нет,» – прошептал Римус. – «Вы ошибаетесь. Это неправда!» – «Это правда, Люпин!» – рявкнул Грюм. – «Он сделал это! А потом... Через время он столкнулся с Петтигрю в центре Лондона... Свидетели говорят, Блэк взорвал улицу! Убил Петтигрю и дюжину магглов! От Петтигрю нашли только палец!» Картина в голове Римуса разваливалась на куски. Дата на календаре. Уезд Сириуса. Смерть Джеймса и Лили. Поражение Волан-де-Морта. И Сириус. Предатель. Убийца. Он вспомнил пустой гараж, холодный ветер. И теперь... Теперь он понял, почему Сириус уехал. Не на задание. Не к друзьям. Куда? Бежал? Или... Римус почувствовал тошноту. Все его представления о Сириусе, о их дружбе, о мире – всё рухнуло. Его друг. Его Сириус. Предатель. Это было хуже, чем любая боль, которую могло причинить полнолуние. Это был конец всего. Слова Грюма повисли в воздухе, тяжелые, как гиря. «Предатель». «Убил Петтигрю». «Дюжина магглов». Римус чувствовал, как мир, который он знал, с треском разваливается на куски. Невозможно. Невозможно. Его Сириус? Тот, с кем они смеялись до колик в животе над шутками Джеймса? Тот, кто делился с ним шоколадом в самые темные ночи? Тот, кто смотрел на него с такой... нежностью иногда, что у Римуса перехватывало дыхание? Тот Сириус, который ненавидел Темного Лорда и все, за что он стоял, больше, чем кто-либо? Этот Сириус – предатель? В голове проносились обрывки воспоминаний: Сириус, бесстрашный в дуэлях, Сириус, защищающий его от насмешек Снейпа, Сириус, клянущийся в вечной дружбе, Сириус, прижимающий его к себе после особенно тяжелого полнолуния... И... Римус резко вдохнул, будто захлебнулся. И его губы... на его ключице. Этот тихий, интимный момент, который теперь казался нелепой, жестокой насмешкой. Как мог человек, способный на такую нежность, на такое доверие, отдать Джеймса и Лили на смерть? Боль от потери друзей была невыносимой, но боль от предательства Сириуса была острой, как раскаленный нож, вонзенный прямо в сердце. Она была грязной, липкой, отравляющей. Это не была благородная смерть на поле боя. Это было хладнокровное, подлое предательство. И совершил его Сириус. Его Сириус. Картина окровавленной улицы в Лондоне, один палец... Римуса замутило. Убить Петтигрю? Каким чудовищем нужно стать, чтобы взорвать целую улицу, чтобы убить своего друга, пусть даже из мести? Или Питер тоже был частью этого? Нет, Грюм сказал, что Сириус предал их. Значит, Питер был... жертвой? Жертвой Сириуса? Все, что он думал о Сириусе, о их отношениях, о себе рядом с ним – всё оказалось ложью. Грандиозной, чудовищной ложью. Он был слепцом. Как он мог не увидеть? Были ли признаки? Были ли моменты, когда Сириус вел себя странно, когда в его глазах мелькало что-то, что теперь, задним числом, можно было бы интерпретировать как... как что? Предательство? Жестокость? Он чувствовал себя опустошенным. Не просто скорбящим по друзьям, а выпотрошенным. Будто из него вынули стержень, на котором держался его мир. Его Сириус, его якорь в бушующем море жизни, оказался его палачом. И мысль о том поцелуе у ключицы, о том хрупком моменте близости, теперь жгла его, как клеймо. Это не была нежность. Что это было? Часть игры? Издевка? Или... или он действительно что-то чувствовал, а потом просто отбросил это, как ненужную вещь, на пути к своей темной цели? Римус ссутулился на стуле, пытаясь вдохнуть. Воздух казался слишком плотным, слишком пропитанным болью и ложью. Его любимый Сириус. Предатель. Это было конец всего. Конец их дружбы, конец их четверки, конец его сердца. И оставался только Гарри. Сын Джеймса и Лили. Сын, чьих родителей предал его, Римуса, любимый человек. Груз этой мысли был невыносим.

***

22 ноября Ночь наступила стремительно, окутав Хогвартс своейихолодной мантией. Римус уединился в Визжащей Хижине, месте, ставшем для него тюрьмой. Сегодняшнюю ночь он решил провести здесь, где он проводил ужасные ночи, но вместе со своими друзьями. Сегодня стены его разума были сломаны задолго до превращения. Злость, жгучая, разъедающая злость, бурлила внутри, смешиваясь с болью и отчаянием. Трансформация была особенно мучительной. Кости ломались, мышцы рвались, но физическая боль была ничем по сравнению с агонией души. Превратившись в зверя, он не обрел обычное забытье, не стал просто животным, движимым инстинктами. В нем бушевало что-то человеческое, слишком человеческое – ненависть, направленная на образ. На образ Сириуса. Оборотень метался по комнате, раздирая когтями старые обои, вгрызаясь в изъеденную древесину. Но этого было недостаточно. Злость требовала другого выхода. Он царапал себя. Длинные, глубокие борозды появлялись на его шкуре, на передних лапах, на боках. Он рвал свою собственную плоть, будто пытаясь выдрать из себя боль, выпустить ярость, направленную на того, кого любил и кто предал его так жестоко. Кровь стекала по шерсти, пачкая пол. Он выл не от боли физической, а от боли разбитого сердца, от бессильной ярости на прошлое, которое оказалось ложью, и на будущее, которого больше не существовало в прежнем виде. Каждое царапина, каждое рваное рана были символом его разбитых надежд, его доверия, втоптанного в грязь, его любви, обращенной в пепел. Он хотел разорвать его на части, того Сириуса, который жил в его воспоминаниях, и уничтожить того, настоящего, который совершил такое чудовищное преступление. Утро пришло медленно, серым, безрадостным. Римус очнулся на холодном полу Хижины, вновь в человеческом обличье, но совершенно обессиленный. Тело болело невыносимо, но не так, как после обычного полнолуния. Оно было покрыто собственными ранами, глубокими, кровоточащими царапинами. Одежда была порвана и пропитана кровью. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал только пустоту. Злость выплеснулась, но оставила после себя лишь пепел. Опустошение. Тотальное и абсолютное. Джеймс и Лили мертвы. Сириус – предатель и убийца. Питер... мертв? Или нет? Все было так запутано, так ужасно. Что делать дальше? Куда идти? Кому верить? Вопросы крутились в голове, но ответов не было. Будущее казалось непроглядным туннелем. Он был один. Мародёров больше не существовало. Его семьи больше не существовало. Медленно, с болью, он поднялся. Каждое движение отзывалось жжением ран. Он нашел запасную одежду, кое-как перевязал самые глубокие порезы. Глядя на свое окровавленное отражение в пыльном зеркале, он увидел не просто изувеченного оборотня, а человека, чья душа была истерзана так же сильно, как тело. Не было сил сопротивляться. Не было сил искать правду. Не было сил на гнев. Осталось только тяжелое, давящее чувство безысходности. Прошло несколько недель, затем месяцы. Боль не ушла, но стала фоновой. Острая ярость притупилась, сменившись хронической тоской и горечью. Он продолжал жить, работать, выполнять обязанности члена Ордена (хотя теперь и с меньшим рвением, с чувством глубокого недоверия ко всему). Он просто смирился. Смирился с потерей друзей, с тем, что Сириус оказался чудовищем, с тем, что его собственное сердце разбито на миллион осколков, которые никогда уже не собрать. Это была не победа над болью, а капитуляция перед ней. Он стал жить в мире, где Сириус Блэк – предатель, убийца и сообщник Темного Лорда. И другого мира для него больше не существовало. Он просто... существовал.