Под светом солнца

      На часах стояло уже полдвенадцатого утра, а вместе они раньше одиннадцати никогда не вставали, как бы ни пытались, — каждое такое свободное утро без школы оканчивалось ленивыми, спутанными в одеяле поцелуями и смехом, хриплым ото сна. Мисс Томоко обычно уходила на работу в полвосьмого — её уроки начинались в восемь тридцать, и сегодня её дома тоже не было. Кухня была залита теплым светом, слабый ветерок влетал в раскрытое окно, унося вкусный запах мяса и жареных яиц из сковородки. У плиты стоял сосредоточенный как никогда Окуясу, топлесс, в домашних растянутых штанах, что свисали на бедрах, и с растрепанными после сна волосами. На его виске выступила вена от того, насколько сильно он был сконцентрирован на готовке, казалось, что он вот-вот лопнет от напряжения. Парень умело переворачивал куски бекона на шипящей и фыркающей маслом сковородке. Ни Окуясу, ни Мисс Томоко Джоске к плите не подпускали — тот однажды умудрился сжечь сотейник, разогревая воду, а в другой раз чуть не спалил кухню, забыв про включенную газовую конфорку. В общем, готовка не была его сильной стороной, и обычно его вклад в неё заканчивался на «постараться не мешать», но сегодня он не мог справиться и с этим. Джоске Хигашиката сидел рядом на столешнице, дрыгая ногами и по-дурацки улыбаясь. Половина его волос выпала из помпадура и лежала на плечах, широкая домашняя футболка задралась и чуть приоткрывала линию талии, не прикрытую шортами. Он мерно постукивал пальцами по краю столешницы, нагнувшись вперед, и все норовил хоть как-нибудь поймать ходящего туда-сюда с лопаткой Окуясу.  — Старался бы ты на уроках как сейчас — пошел бы в Гарвард, — произнес Джоске, когда Окуясу в очередной раз увернулся от его пальцев.        Ниджимура стоял слишком далеко, перегибаться через столешницу было неудобно, слезать — лень, и зацепиться было совсем не за что — хитрый Окуясу специально не надел футболку. Не то чтобы Джоске жаловался — у него была отличная возможность любоваться открытой крепкой спиной, голыми руками и пускать слюни, чем он успешно и занимался. И он точно знал, что Окуясу делал это намеренно.  — Отстань от меня, — проворчал Ниджимура, разбив ещё одно яйцо в сковородку, — для тебя же стараюсь. Еще и жалуется.  — Я хочу, чтобы ты так занимался мной, а не яичницей, — протянул жалостливо Джоске, глядя, как мышцы работают у Окуясу на руках, — ты даже не спросил, чего я хочу больше. Может, я вообще не голодный.  — Кому ты врешь? Не первый день с тобой знакомы, — хмыкнул Окуясу, взглянув таки на него со стороны. — Потом же у меня из тарелки будешь таскать. Что я, не знаю тебя что ли?        Джоске устало застонал, откинув голову назад, чтобы удачно стукнуться затылком о деревянную дверцу шкафа. Окуясу усмехнулся, глядя, как Джоске шипит и потирает голову от удара.  — Так тебе и надо, — помахал он лопаткой перед лицом Хигашикаты, — не отвлекай меня. Ты не видишь? Я яйца жарю.       «А мог бы…», — подумал Джоске про себя, и, надув губы, все-таки решил немного схитрить. Рядом с ним материализовалась розоватая рука — радиуса Crazy Diamond как раз хватало, чтобы дотянуться до Ниджимуры. Ладонь незаметно подплыла к Окуясу, чтобы зацепиться за край штанов и осторожно, но твёрдо потянуть его в сторону, прямо в руки к Джоске. Окуясу этого, очевидно, не ожидал и ойкнул, когда его, с лопаткой в одной руке и сковородкой в другой, притянули в объятья, и Джоске победно захихикал.  — Поймал, — ощерился он, прижав Окуясу к себе за поясницу и погладив его по спине; он слишком любил эту спину, чтобы не трогать её, когда была возможность.        Окуясу цокнул языком и закатил глаза, когда смеющийся Джоске подтянулся, чтобы игриво укусить его за край челюсти.  — Вот обожжешься ведь, будешь потом меня винить, — буркнул Окуясу, но его губы уже расползались в улыбке оттого, как Джоске целовал его куда придется: в щеки, в нос, в подбородок, в губы.        Он отложил лопатку и поставил сковороду на ближайшую конфорку, чтобы была возможность обнять Джоске в ответ. Хигашиката улыбался ему в губы, когда Окуясу ответил на поцелуй, скользя руками ему по плечам, по талии, его горячие пальцы обжигали голую кожу под футболкой, и Джоске дразняще прикусил ему нижнюю губу.  — А ты и виноват. Кто просил тебя без футболки ходить? — продолжал издеваться он, притягивая Окуясу к себе за шею.  — А может, мне нравится, когда ты на меня пялишься.  — Тогда какие ко мне могут быть претензии?        Джоске жарко прижался к его губам, уже не так игриво, глубже, чувственнее. Окуясу целовал его в ответ, также энергично, трогательно, горячо. Руки Джоске гладили ему шею, ползли по груди, к животу, бокам. И только когда пальцы стали скользить за край штанов, он все-таки схватил Хигашикату за руки.  — Все, не мешай. Я ж готовлю. Опять отвлек меня, чтоб тебя… — забурчал он, возвращаясь к плите, тогда как Джоске залился мягким смехом.       Пока Окуясу продолжал орудовать деревянной лопаткой, Джоске оставалось умиленно любоваться им, наблюдая, как его шея покрылась алыми пятнами от его поцелуев. Тяжко и мучительно вздохнув, Хигашиката все же пересилил себя и таки спрыгнул на пол, с видом утопленника зашлепав босыми ногами в сторону Окуясу, чтобы обхватить его сзади за торс и крепко и горячо прижаться грудью к голой спине. Окуясу резко выдохнул и поднял голову, чуть оглянувшись через плечо, и Джоске лишь крепче прижал его к себе, ощущая вытянутое тело перед собой, теплую кожу под своими пальцами и играющие мышцы на чужом прессе. Он фыркнул.  — Ты ведь не оставишь меня в покое, да? — безнадежно спросил Ниджимура, и Джоске покачал головой, потираясь носом об его плечо, прежде чем в отместку легонько укусить его рядом с шеей.        Окуясу напрягся, сжал лопатку в руке так сильно, что костяшки его побелели, а Джоске с садомазохистским наслаждением смотрел, как из парня вытекает постепенно терпение. Его язык игриво прошелся по месту укуса, затем губы стали ласково обцеловывать его плечи, сначала одно, затем другое, иногда сменяясь все такими же игривыми укусами. Руки Джоске хозяйничали у Окуясу на животе, трогали ребра, сжимали грудь, слегка щекотали его бока. Хигашиката не мог от него оторваться, раз уж начинал — вся его юношеская энергия и запал, буря гормонов и молодой страсти выливалась на Окуясу, такого же молодого и страстного, но, очевидно, чуть более ответственного. Но и он не сумел выдержать такого внимания, когда Джоске стал подталкивать его ещё ближе к краю столешницы тем, что прижимался к нему бедрами, пытаясь быть ближе. Хигашиката не совсем понял, что и когда произошло, но в какой-то момент он ощутил чужие руки у себя под ягодицами, а в следующее мгновенье он оказался оторван от пола. Не сообразив, что делать, он только ахнул и схватился руками за плечи Окуясу, прежде чем он уже был положен на кухонный дубовый стол — спасибо матери, что купила такой отличный и крепкий дубовый стол.        В голове у него даже помутилось и закружилось, когда его сманеврировали спиной на край стола, а перед ним появилось красное, как кровь, лицо Окуясу с теперь уже дерзким и таким же игривым, как у него самого, выражением. Во всей его стойке звучал вызов. Широкими ладонями он развел ноги Джоске в стороны, чтобы уместиться прямиком между ними, и Джоске чуть не упал спиной дальше на стол. Те же ладони легли Джоске на бедра, обжигали нежную кожу их внутренней стороны, когда Окуясу прижался ближе с похотью в прищуренных глазах. Футболка Джоске задралась, открыв живот.  — И стоило меня доканывать для этого? — захрипел Окуясу, нагибаясь ближе к вспыхнувшему лицу Джоске, который опирался ладонями позади себя о стол. — Мог ведь просто попросить.  — Ты издеваешься?! — вскрикнул Джоске с усмешкой в голосе. — Да я только и делал, что просил!  — Нет, ты игрался и бесил, — отсек Окуясу, его пальцы заскользили по бедру верх, под шорты, и ноги Джоске дернулись. — Я бы тебя отругал, но ты, кажется, этого и добивался, а?        Лицо Джоске, по-видимому, выдавало его с поличным. Он не смог сдержать победной улыбки, когда Окуясу подхватил его под бедра и притянул ближе к себе. Потеряв равновесие, Джоске все же завалился спиной на холодный стол и вцепился пальцами в его край, пока Окуясу наклонился над ним, загородив свет, с уверенной ухмылкой на губах.  — Ну и что ты с этим сделаешь, если и так? — вызывающе спросил Джоске, глядя на него распахнутыми блестящими, заволоченными желанием глазами снизу вверх, и Окуясу ухмыльнулся.        Одна его рука вылезла из-под штанины шорт, чтобы лечь на стянутый живот, и заскользила дальше, вверх по торсу, к груди, к нагретому солнцем телу под футболкой. Ладонь плашмя легла на грудную клетку, туда, где билось сердце, задела пальцами сосок, и Джоске сдавленно выдохнул. Его бедра раскрылись шире помимо его воли, и Окуясу прижался к нему пахом, выбив из Хигашикаты первый тихий стон. Джоске подмахнул пару раз тазом, пытаясь вызвать трение, но Окуясу не двигался. Только водил рукой под футболкой, пересчитывал ребра и легонько пощипывал сначала один сосок, потом другой. Спина Джоске от этого выгнулась дугой, он схватился ладонью за руку Окуясу и тихонько заныл, все ещё пытаясь прижаться низом к Окуясу. Ниджимура очень уж медленно гладил и щипал его, в какой-то момент его рука поползла выше и выглянула из-под ворота футболки — пальцы трогали порозовевшую шею, покрытую пятнами ключицу. Джоске шумно дышал, лежа на спине с разведенными в сторону ногами, и держался за руку Окуясу, то ли чтобы оторвать её от своей груди, то ли просто чтобы оставаться в сознании и держаться за что-то. Футболка его полностью задралась — холодный ветер гулял по коже, вызывая мурашки на контрасте с горячей ладонью.  — Что сделаю? — переспросил Ниджимура, другой рукой взяв Джоске под согнутое колено. — В таких ситуациях, наверное, наказывают, а?        Джоске знал, что наказание это совсем не про Окуясу. Все поведение Окуясу в постели заключалось в «сделать хорошо», сделать приятно Джоске, заботиться, благоговеть. Ниджимура не мог сдерживать себя, чтобы не целовать его, не гладить, не делать все, что Джоске попросит. А потому Хигашиката сумел выдавить из себя легкую усмешку.  — Да ну? Правда? — он привстал, оперевшись на локти, чтобы нагло взглянуть на Ниджимуру. — Ну попробуй.        Ладонь на груди прижала его обратно к столу, снова выбив из него дух, и Окуясу улыбнулся краем губ, рукой стягивая шорты Джоске вниз, прочь, и Хигашиката облегченно выдохнул. Он был твёрд, как камень, уже какое-то время, да и сам Окуясу по его наблюдениям был явно не лучше. Нижнего белья под шорты Джоске не надел, и Окуясу, заметив это, ухмыльнулся. Он осторожно приподнял его ноги так, чтобы колени были ближе к груди, таким образом открывая себе рабочее место, то самое, за которым он мог просидеть не час и не два — меж бедер Джоске, где находился его персональный рай. В конце концов, как бы Окуясу ни пытался представить все как наказание, он не мог скрыть, как искренне наслаждался происходящим. Его расширенные зрачки и блестящие от слюны губы выдавали его как миленького.  — Ну что, начнем?        Джоске на это грудинно и низко засмеялся, но прекратил ровно в тот момент, когда Окуясу нырнул вниз. Пальцы сомкнулись на коже бедер, крепко, но не больно, когда он вдруг присосался губами к месту слияния ноги и паха, и Джоске чуть не задохнулся. Ему хотелось дернуться, вырваться и подставиться нужным местом прямо перед ртом Окуясу, но тот держал его за ноги твёрдо, жестко. Скользкий язык плыл по соленой коже, по взмокшим от слюны волосам, лизал и игрался, но никогда не доходил туда, где его хотел видеть Джоске. Окуясу целовал его, прикусывал, но не слишком сильно, не до синяков — он корил себя, если видел, что причиняет Джоске боль, пусть тот не против, пусть Джоске просит сам, но Окуясу не мог себя преодолеть, во всяком случае пока. Он оставлял на коже легкие покраснения и шел дальше, присасывался, вылизывал, чувствуя, как тяжело под ним дышит Джоске, ощущая, как он хватается за его плечи, за его волосы, пытаясь потянуть его выше, тем самым выбивая пряди из ленивого пучка на затылке. Окуясу упрямо избегал его паха, вместо этого, занимаясь тем, что ему самому нравилось более всего, чем он был готов заниматься вечно — тонуть вот там, у Джоске между ног, целовать его бедра, заботиться о нём, легко касаться, так, словно Джоске фарфоровый. Разукрашивать его кожу, дарить всего себя. Джоске пока ещё не был доведен до самого предела, но уже недовольный, ужасно расплавившийся, все старался подтянуть голову Окуясу ближе к себе.  — А ты с наказанием не шутил, да?.. — сипло спросил он, сжав голову Окуясу между ног, когда тот все же отпустил их, чтобы схватить Джоске за пояс.        Ниджимура приподнялся, чтобы посмотреть на Джоске страстно и с какой-то опасностью в мутных глазах. Румянец все сильнее поднимался по его острым скулам. Когда Окуясу все-таки коснулся губами его члена, Джоске проглотил вздох и стукнулся головой о стол, изогнув шею. В животе разлилось тепло, он тихо застонал от волны нежности, которой его одаривали, от поцелуев, от поглаживаний. Оттого, как любяще, как ласково с ним обращались даже во время, казалось бы, наказания. Оттого, как Окуясу не мог быть с ним грубым, не мог не ласкать. Его пальцы спутались в волосах Окуясу, и совсем скоро резинка с них спала. Он иногда слегка потягивал Окуясу за волосы, и тот гортанно гудел в ответ, недовольно, и Джоске отпускал, чтобы через минуту не сдержаться вновь. Голова Джоске задралась, когда Окуясу, закончив обцеловывать головку, принял его в рот. Хигашиката не сумел сдержать длинного низкого стона, вцепившись в край стола до побеления. Его спина изгибалась, бедра дрожали и приподнимались, пытаясь затолкнуть себя глубже, пальцы ног сгибались от жара внизу живота. Его рот был приоткрыт, глаза едва видели белый потолок сквозь трепещущие ресницы. Окуясу гладил ему ноги, массировал пальцами живот и опускался ниже, вбирая все больше, кружа языком и обхватывая губами.  — Оку… Оку… — звал его Джоске вопреки своей воле, сам не зная зачем.        Согнутые в коленях ноги дрожали. Джоске кусал губы и прикрывал рот пальцами, пытаясь удержать себя от самых неловких и громких звуков. Цеплялся, сжимал и тянул край задравшейся до груди футболки. Твердая поверхность больно впивалась в лопатки, но он ни капли не жалел, что его разложили именно на этом столе, скорее, совсем наоборот, он был в жутком восторге. Быть уложенным на него звучало до странного горячо и возбуждающе, словно сам он и был главным блюдом, и по тому, как старался Окуясу, он бы с ним согласился, если бы мог говорить. Ниджимура закрыл глаза, его щеки раздувались, не теряли своего алого оттенка, и он выглядел невероятно красиво вот так, растрепанный, взмокший, красный, сонный, но все такой же сильный, крепкий, уверенный в своей нежности и ласке. Джоске разрывало от любви к нему. Оттого, как его любил Окуясу. Как хотел его касаться, держать, не отпускать. Джоске казалось, что он не проживет без него и дня. — Оку, я вот уже… Ах, Оку…        Жар начал волнами накатывать внутри, в животе и по позвоночнику. Стоны становились громче. Он все сильнее подмахивал тазом, все глубже заходил внутрь, почти что в горло, и когда Окуясу сглотнул, едва ли не вскрикнул. Джоске схватился руками за чужие плечи, уже почти полностью оторвался поясницей от стола, как вдруг ощущение мокрого тепла пропало. Окуясу отстранился от него с влажным звуком, его губы были распухшими, глаза расфокусированными, но от чего-то довольными. Ниджимура быстро-быстро задышал, прислонившись потным лбом к такой его ноге и вот так замер. Джоске, весь дрожащий, доведенный до предела, вскинул голову, чтобы посмотреть на него, его бедра продолжали двигаться на автомате сами по себе.  — Что ты… Эй, Оку, — он протянул руку, чтобы запустить пальцы Окуясу в волосы, не натягивая, просто давая понять, что он все еще тут. — Ты рановато закончил. Можешь?..       Он отпустил волосы Ниджимуры, чтобы взять себя в руку, но Окуясу внезапно схватил его за запястье, не позволяя коснуться. Окуясу снова поднял заплывшие глаза и улыбнулся.  — Дай хоть отдышусь, а? Можно?        Джоске нахмурился. Он сходил с ума. В паху пульсировало, по ощущениям он был готов взорваться. И вместо того, чтобы вновь взять его в рот, Окуясу вдруг начал целовать ему живот. Медленно, так же терпеливо, как вначале, мучительно далеко. Джоске взвыл.  — Ты что, серьезно? — захныкал он, пытаясь выдернуть из хватки руку и прижаться пахом Окуясу к груди, в поисках трения. — Потом повыпендриваешься, я тут почти уже…       Он проглотил остальную половину предложения, когда взгляд Окуясу исподлобья стал чуть более хищным и наглым, и только тогда Джоске, наконец, понял, почему это было наказанием. Он, скорее, на пробу улегся обратно и свободной рукой потянулся к паху, но, как и ожидалось, его руку схватили на полпути и прижали вместе со второй к столу. Мальчик всхлипнул.  — Я понял всё, Оку, пожалуйста, прекрати, — попросил он, и нос на самом деле защипало от обиды вместе с глазами, но Окуясу в ответ лишь коротко лизнул его чуть ниже пупка.        Ниджимура снова окатил его любовью, чувственностью, но, черт его побери, Джоске нужно было не это. Мышцы его живота, который Окуясу выцеловывал, напрягались впустую, не находя разрядки, он нигде не мог найти, к чему бы прижаться, создавалось ощущение, что ему нужно лишь пару секунд, всего мгновенье, достаточно одной только руки Окуясу, но он не получал и этого. Ему хотелось плакать от досады, но эта досада как-то терялась в той нежности, которую ему дарили. Вкупе с жесткостью хватки на его запястьях, все это сразило Джоске, перед глазами у него играли разноцветные пятна. Он извивался ужом на столе, тянулся, толкал Окуясу пятками в спину, а тот этого всего будто и не замечал. Скользил выше, по грудине, к соскам, обводил их языком, целовал с таким выражением лица, словно его не кормили три дня. Джоске хотелось уйти от прикосновения, от чувствительности, а вместе с тем и придвинуться ближе, больше, и он не знал, чего на самом деле хотел больше, но его, благо, и не спрашивали. Казалось, он мог бы кончить от одной только мысли, что его никто не спрашивает, и от влажного посасывания на соске, но Окуясу вокруг скользнул вниз, обратно к его паху, и ни с того ни с сего взял его снова в рот, на этот раз двигаясь глубже, и Джоске сдавленно вскрикнул. В ушах у него гудело, на ресницах скопились слезы. Он уже не мог закрыть рот руками, и хотя Джоске пытался прикусывать губы, он все равно не справлялся и продолжал стонать от яркости ощущений.  — Пожалуйста, Оку, прошу, — шептал он между постанываний, и Окуясу что-что мычал в ответ. Джоске его не слышал.        Он слышал стук собственного сердца в ушах. Чувствовал, как хватка на руках слабнет, чтобы на них после не осталось синяков. Ощущал, как сжимается вокруг него чужое горло. Он весь трясся, содрогался и молил, стонал, в полном беспорядке, с волосами, налипшими на лоб, со слюной в уголке губ и мокрым телом.  — Да, пожалуйста, пожалуйста, я… — он словно начал бредить, уже не понимал, что говорит и чего просит, но Окуясу его, кажется, понимал.        Он отпустил его ладони, которые так и остались держаться за край, взял в руки его бедра и притянул ближе к себе, вбирая его так глубоко, как мог, и когда он проглотил слюну, Джоске затрясло. Он зашелся криком, судороги прошли по его ногам и животу, рот раскрылся, голова откинулась назад. На грудь и пресс ему хлынула влага, он весь как-то сжался в чужих руках, прежде чем начал размякать, расслабляться, и в конце концов развалился пластом на столе, выжатый и уставший, как собака, всего-то в двенадцать дня. Окуясу приподнялся, чтобы взглянуть на него, такой же довольный, как и он, тоже выдохшийся. Улыбнувшись, он прошелся языком по покрасневшим губам и хмыкнул.  — Ты там хоть жив? — спросил он, нагнувшись, и Джоске приоткрыл глаза, чтобы посмотреть на него через белесую пелену и звон в ушах.        Двигаться было трудно, даже на поднятие руки нужно было собирать силы, словно все конечности налило бетоном. Джоске зажмурил глаза, несколько раз поморгал, пытаясь разглядеть лицо перед ним.  — А я не знаю… — с трудом проговорил он резко пересохшим ртом. — Не уверен. Ты мне скажи.        Окуясу ещё раз усмехнулся, на этот раз мягче, умиленно, после убрал с его лба волосы и уложил горячую ладонь Джоске на щеку.  — Можешь острить, значит, живой, — ответил он с такой ласковой улыбкой, что у Джоске защемило в груди, и погладил его щеку большим пальцем. — Думаю, ты перестанешь дерзить, только когда умрёшь.  — Да и тогда — вряд ли.        Окуясу рассмеялся, наклонился ещё ниже, чтобы поцеловать его в лоб. Джоске не преминул схватить его за плечи и шею и притянуть на себя — казалось, если он его сейчас же не обнимет, то на самом деле умрет и вот тогда точно перестанет дерзить. Окуясу тут же подчинился, послушно расставил локти по бокам, чтобы Джоске мог прижать его к себе, и поцеловал его в шею, нежно, трогательно. Джоске всхлипнул. — Ты что, правда плачешь? — хихикнул Окуясу, но Джоске покачал головой, потираясь носом ему о ключицу.  — Нет, у меня нос щиплет, — прогундосил он с на самом деле мокрым от гари носом. — У тебя мясо на сковородке сгорело.        Окуясу с широко распахнутыми глазами было дернулся назад, но Джоске лишь прижал его крепче и затянул в поцелуй, ленивый, как их утра, мягкий и чувственный. Окуясу несколько секунд пытался вырваться и броситься к плите, но тут же размяк, подчинился Джоске, как всегда, и расслабился в поцелуе, обхватив Хигашикату за талию.        Мясо на самом деле сгорело и приелось к сковородке. Crazy Diamond её, конечно же, восстановит, но потом. После всего этого Джоске с трудом встанет со стола и едва не упадет на ватных ногах на пол. «Куда собрался, герой?» — подтрунит над ним Окуясу, поддержав его под спину, перед этим все-таки выключив плиту. «В спальню», — ответит Джоске, оперевшись на него. «Ещё что скажешь?» — усмехнется Окуясу и унесет его на руках на кровать.