Дезертир

      Душно. Уже смеркалось, но тропики еще шумели. Шкворчали, как масло на сковороде, и с ладоней ее стекал пот, густой и молочный, грозясь вот-вот все бумаги залить. Руки дрожали, пока Эрин выводила краткое: «Джон Доу, скончался в 19:50. Причина: сепсис». На вид был — мальчишка, едва ли старше ее двадцати. Молодые здесь вообще умирали чаще: опыта, видимо, не хватало. Генерал говорил, что виною всему жара: липкая и назойливая, как пережеванный Биманс, приставший к солдатской подошве. На удачу его, дурачье, жевали: как же, сам Чак Йегер так делал перед каждым своим полетом. Еще Эрин потом донимали: не ваш ли, часом, родственник? Нет, не ее. Все ее — на другой стороне красной линии, орошенной людскою кровью: и стяг их такой же алый.       Эрин в последний раз взглянула на медицинский журнал и отложила ручку. Вот и все, чужая жизнь уложилась строкой на странице. Сколько таких здесь погибло — и столько же Богу душу отдаст! Хорошо, если имя останется. А кому-то и с этим не повезло.       Раненых свозили сюда из-под Хюэ, там шли бои, и казалось, настал переломный момент: как оправиться после такого, никто не знал. Даже вечно храбрившийся Райнер. Если город падет, то отрежет снабженцам дорогу на Сайгон, и дальше — конец южанам, все рухнет, как домино. Эрин убеждала себя, что радоваться было рано, но улыбка невольно сама проступала на тонких губах. «Скоро, совсем скоро домой» — понимала она. И не просто домой, а домой с победой.       Откинувшись на спинку стула, она прокрутила колесико радиоприемника. Потрескивая и шурша, он захлебывался обрывками слов, до тех пор, пока колесико не остановилось, и полевую палату не заполнил звонкий женский голосок:       — Как поживаешь, Джи-Ай Джо? Мне кажется, вы плохо осведомлены о ходе войны, не говоря уже о том, почему вы здесь. Ничто так не сбивает с толку, как приказ вступить в войну, рискуя умереть или быть искалеченным на всю жизнь, не имея при этом ни малейшего представления о том, что происходит.       Кровати за ее спиной заскрипели пружинами. Кто-то надсадно ахнул: рану, что ли, ворочаясь, ненароком задел.       — Джи-Ай, ваше правительство бросило вас. Они приказали вам умереть. Не верьте им. Они лгут. Вы знаете, что не сможете выиграть эту войну.       Легкий ветерок подхватил холщовые полы широкой палаты, и влажную кожу окутало холодком. Слышалось, как протяжно кричали вдали лягушкороты, и крик этот походил на девчачий: такой же испуганный и тревожный. Птичью песню прервал чей-то стон:       — Боже! Да выключи ты ее!       — Эрин, никак потянуло опять к коммунистам?       — Так у нее даже мать вроде Карлой зовут!       — Ага, Карлой Марксой, — загоготал солдат.       Это было частью ее легенды: дочь поволжского немца и немки из ГДР, помогавших развивать в соц стране медицину, она с легкостью предала все знамена, лозунги и идеалы, разменяв на пластинки Битлз, клеши и смелость гоу-гоу сапог. Генерал одобрял: «только строите из себя, а на деле! Все покупается, все продается. Такова суть человека. Бабам нужны красивые шмотки да музыканты, а нам, мужикам — больше денег, в семью тащить!». Странно, но долго ее проверять не стали: может, прав был Ар Мин,  что лицо у нее — располагающее.       — Замолчите, придурки! — поругала их, но беззлобно, все с той же улыбкой. — Для больных слишком много болтаете.       — Мисс Йегер, так у раненого солдата из оружия — одно только слово.       — Точно! Слово — оружие. А ты умный, Галлиард. Вот и радио их: оружие.       — Против нас, — подтвердил. — И нельзя это так оставлять.       — Что делать?       — Ленин, кажется, так говорил, — вклинился мальчишка в очках с дальней койки.       — Чернышевский, — на автомате поправила Эрин. — Книга его называлась: «Что делать?».       — Что делать, — эхом повторили за ней.       Подсказку дал голос из радио:       — Дезертируй, Джи-Ай. Это очень хорошая идея: покинуть тонущий корабль.       Галлиард расхохотался, а за ним — и другие солдаты.       — Так и поверил вьетконговской лгунье! Пацаны, вот увидите, если удержим Хюэ: будет победа! Надо лишь потерпеть, додавить этот город… Их мало осталось. Да, лезут, конечно, как тараканы, со всех сторон…       — А тараканов — что делают? Правильно! Травят. Скажи же, Райнер? — тощий солдат с перевязанной головой свесился с верхней койки.       Прокрутилось колесико, и женский голос сменился веселой песней.       — Заткнись.       — Чего заткнись? Ты геро-о-о-ой! — неловко принялся подбадривать товарища он, панибратски хлопая по плечу, но быстро понял, что прогадал: Райнер поднялся с качнувшейся койки и крепко схватил его за грудки.       — Сказано было, заткнись. Непонятно с первого раза? Так я доступнее объясню!       — Давай-ка, объясни мне, — вступился за тощего солдата Галлиард. — Что, стыдишься быть нашим воином? Каждую ночь как баба во сне визжишь. Поглядите, нежного мальчика совесть мучает!       Райнер отпустил помявшийся ворот рубахи, и солдат обмяк, распластавшись по жесткой кровати, как развязанный тюк с картошкой.       — Какого хрена ты вообще тут делаешь, а? Что у тебя из ранений? Поцарапанная рука да ночные кошмары? Ох, как серьезно!       Солдаты услужливо захохотали.       Галлиард подбирался все ближе к Райнеру, с ленцой и немного вразвалку.       — Дезертир!       — Дезертир!       — Дезертир!       Громыхали солдатские голоса, и в них слышался стук судейского молоточка.       — Тише, ребята, тише, — довольный произведенным на них эффектом, Галлиард смаковал мгновенье. Он поднял ладони, призывая их к тишине, и сочувственно улыбнулся. — Слушай, Райнер, а может, это я, а не ты, должен был получить все почести от генерала Магата? Знаешь, ходят слухи, что последнюю миссию ты провалил. Энни в плен попала. А что с ней сделают эти дьяволы…       Договорить не успел: кулак Райнера угодил ему в переносицу, и кость хрустнула, только вот чья, неясно.       — Хватит! — вмешалась Эрин. — Хватит! Разошлись по сторонам.       Раскрасневшись и тяжело дыша, они не сводили друг с друга взгляда. Первым на нее посмотрел Райнер: растерянно, словно бы и не узнал вовсе. Галлиард вниманием не одарил: чертыхнулся, что-то про «вашу мать» сказав, и вернулся назад, на койку.       — Эй, Порко, — окликнула она его. — Тебя подлатать не надо?       — Чернышевскому подлатайте, мисс Йегер, — озлобленно шикнул тот, уткнувшись в подушку.       Вот же вцепился в ее исправление, подумала Эрин. С этим мальчишкой стоило аккуратней: твердолобый и шумный, буйный, совсем как вьетнамские джунгли. И столь же опасный. Пронюхает, не дай Бог, и сразу выдаст ее, с потрохами.       — Ему уже не поможет, — свела к шутке Эрин. — Дай погляжу рану, Порко.       — Отстаньте!       — Свинья — и во Вьетнаме свинья, — вполголоса, почти шепотом хмыкнул Райнер.       — Браун, — повернулась к нему Эрин. — Тебя это тоже касается.       — Про свинью или рану?       Эрин невольно улыбнулась.       — Второе.       Иногда он напоминал ей саму себя, такой же упертый, но несерьезный. Райнер верил в Родину, в правое дело, и все же, к его ужасу, не был лишен эмпатии: он не мог не увидеть в том, кто напротив, такого же человека. Вот и ей, несмотря на то, почему она здесь оказалась, было Райнера жаль. Непозволительно жаль.       — Спасибо, мисс Йегер, не стоит, — стыдливо осунувшись, кивнул Райнер. — И простите за потасовку.       Проследив за тем, чтобы все разбежались по койкам, она вновь вернулась к столу. На часах уже близилось к ночи, наступало вязкое безвременье отбоя, и если она хотела успеть передать письмо, то уходить нужно было сейчас. Желтый конверт, скрепленный военной печатью, был подоткнут под тусклый ночник, устало моргавший разряженной батареей. Новую бы достать, мысленно сделала себе пометку Эрин.       Сунув конверт в широкий карман халата, ее рука вновь зависла над низким казенным столом, скользнула от края к краю, пока не застыла над пачкой сигар и новеньким леденцом-кругляшом на палке. Чупа-чупс, было написано ярко-красным по желтой изогнутой этикетке. Недолго думая, Эрин схватила его: пора уже и о здоровье подумать, а не вновь никотина скурить, что хватило б табун лошадей загубить. В леденцах, впрочем, сахара — тоже немало. Сложно выбрать здоровое в столь нездоровом мире.        Сняв врачебную шапку со взмокших от зноя волос, она вышла из тесной палатки.       Письмо горячило карман.       Отойдя всего несколько метров от их полевой больницы, она медленно осмотрелась, убеждаясь, что рядом нет никого — и расслаблено прислонилась к огненному дереву. Небо низкое-низкое, еще беззвездное, но уже с проступавшими точками ярких светил. Кто знает, быть может, Микки, или, как говорилось в письме на испанском — mi casa, «мой дом», адресат ее лживо семейных посланий, стоял сейчас, как и она, на другом берегу, у окраины вновь грохотавшего Хюэ, и смотрел на такое же синее небо. Нет, он не стал бы — всегда первым рвался в бой.       Зашуршав фантиком, Эрин высунула леденец из упаковки и попробовала на вкус. Фрукты, тропические. Как и все вокруг.       Закрыв глаза, Эрин постаралась расслабиться. Нервы в последнее время ни к черту: казалось, кто-то невидимый следовал по пятам, готовясь поймать ее за руку.        В кустах, сбоку от нее, хрустнула ветка, закопошилось, засуетилось — она подумало было, зверек, или глупый мальчишка Фалько, ее гончий, посыльный и маленький почтальон — а затем закашляло, захрипело, залаяло, и Эрин узнала его: это Райнер. Он все время болел — отчего, так никто и не смог понять. Может, и правда, больнично-палаточный дезертир.       — Эй, Райнер, — отлепившись от дерева, словно приросший к нему трутовик, Эрин пошла навстречу. — Не спится?       — Вроде того.       Вид у него как всегда был стоический, претерпевающий. Левая рука его была все так же перебинтована, и Эрин лениво подумала, что впору бы той дымиться от здешней жары. Здоровой рукой растирал свою ногу; смотрел недоверчиво, и ждал, что еще Эрин скажет.       — Слушай, проблем со зрением у тебя не было, так чего ты в кусты то полез?       Окинув его скептическим взглядом, она вздернула палец вверх — эврика, осенило! — и поспешила предположить:       — А, значит, ты так себе эти раны ставишь? Слушай, ну кустами ноги не сломать.       — Не ломаю я…       — Ага, — Эрин не знала почему, но ситуация крайне ее смешила. Высунув леденец изо рта, она указала оранжевым кончиком на Райнера. — Я ж сказала, что так не сломать. Попросил, я бы может и помогла.       Райнер ошарашено открывал и закрывал свой рот, не в силах найти нужных слов. За него говорили цикады: жужжали, стрекотали в высокой траве. Это еще больше развеселило Эрин.       — Такой ты большой дурак!       На деле большой: ростом Райнер удался, местные для него все равно, что гномы из старых сказок.       Веселье ее, впрочем, быстро схлынуло, стоило подумать о том, что недавно он делал с теми.       — Вали спать.       — Так не спится, — тупо напомнил Райнер.       — Мне песенку тебе спеть?       — Никак нет, мисс, — он ответил деланно по-солдатски, но на его губах заиграла улыбка.       — Тогда чего тебе?       — Я хотел у вас сигаретку стрельнуть…       — Больным не положено.       — Помню, помню. Говорить больным у вас тоже не положено. А что можно?       — Лежать и… — Эрин задумалась, сосредоточенно обсасывая леденец.       — Понял, — не стал дожидаться всего ответа Райнер.       Она усмехнулась.       — Разве не видел, что сигареты в палате остались?       — Если скажу, что нет, вы опять напомните, что проблем со зрением не имею?       — А ты скажи, и посмотрим.       Их разговор плавно перетекал в обмен колкостями, и Эрин это решительно не нравилось. Надо было как-то его отвадить, пока Фалько сюда не пришел.       — Так иди за сигарами, ладно?       — Нет.       Холодные серые глаза посмотрели на нее со всей серьезностью. Несмотря на духоту, по спине пробежал холодок. Неужто Райнер следил? Вдруг Генерал оказался не таким уж напыщенным идиотом, и отправил этого вечного симулянта, бесталанного актеришку, за ней наблюдать? Это бы объяснило его поведение. Ладонь потянулась к карману, тому, где лежал пистолет, не письмо. Убьет — и никто не узнает, спишут на то, что Райнер всегда был странным. Сначала кричал по ночам, потом — ей поверят — напал вдруг среди ночи.       — Вы мне нравитесь, мисс Йегер, — не моргая, выпалил он.       — Чего?       Эрин фыркнула. Вот была бы она Кристой, своей кузиной: другое дело, могла бы поверить. А это — черти что. Нет, терпеть ее мог только Микки.       — Я, — он мямлил, как будто язык проглотил. — Вы хороший человек, мисс Йегер, вот что я хотел сказать. И чаи ваши спать помогают!       Эрин недовольно закатила глаза.       — Что ж ты сегодня не выпил то, а! — с досадой хлопнув себя по лбу, она пошла обратно к дереву, мигом потеряв интерес.       Навязчивый Райнер поплелся за ней.       — Помогают заснуть, а с кошмарами не справляются, — объяснялся он. — Я постоянно их вижу. Те места, над которыми мы пролетали… где осталась одна только голая, выжженная земля. И птицы там больше не пели. Тихо, как будто в аду… В этом нет ведь моей вины, мисс Йегер? Я делал, что должен. Я воин, и я выполнял приказ.              — Индульгенции моей хочешь? Я не священник, а медсестра.       — Нет, вы не так меня…       — Как ты попал сюда, Райнер? — зло перебила она.       — Чего? — он удивился. — Так призвали. У нас ферма, на юге, отец когда бросил, я остался один из мужчин, помогать…       — Значит, сам ты тут быть не хотел?        — Не хотел, — кисло подтвердил он. — Или хотел, но не того, чем это все оказалось. Я мечтал стать героем. Для страны.       — Ну так чего ж ты мелкому в нос тогда вмазал? Он героем тебя считал.       Райнер устало пожал плечами.       — Не знаю.       Эрин хмыкнула. Она, конечно, тоже мало чего теперь знала, но на этот вопрос ответить могла.       Дело в том, что слово — оружие. Верно сказал Галлиард. Так слово, сказанное девушкой из далекого Ханоя, поселило сомнение, страх и обиду в их юных сердцах. И хотя злосчастное радио давно уже замолчало, но ведь раны от слов никуда не делись: и попробуй найди, залечи, что не видно глазу. Такие ранения самые страшные — кому, как не ей это знать.       Да, слово — оружие.       И те пару коротких строк, что скрывались в ее конверте, точно могут сломить их армейский хребет. Генерал, несомненно, не глуп, но преступно болтлив — и преступно болтливей солдаты. Если им и удастся узнать, кто сливал информацию — будет поздно. Хюэ падет, а за ним — и Сайгон.       Ей стало до странного жаль, что Райнер так и не узнает, насколько они близки. Как похожи. Сколько общей крови на их руках — почем знать. Пока она лечила солдат и мило им улыбалась, слушала истории о женах и детях, ее письма служили другую службу: помогали для планов страшенных засад, из которых никто потом не выбирался.       Так было и с Райнером, так было с его друзьями.       И было бы все хорошо, не вернись он назад.       Если слово — оружие, то смертоноснее всех — слово совесть.       — А вы чего спать не идете? — тихий голос заткнул ее жалкий стыд.       — Не спится, Райнер. Что-то не спится.       Он понимающе промычал.       В отдалении грохали пушки и разрывались снаряды: отсюда не громче, чем в детстве хлопушки. По-прежнему стрекотали цикады, пищали влюбленные птички, ища себе пару. Слава Богу, ей пару искать не надо.       — Я, наверно, пойду, мисс Йегер. Чувствую, вас раздражаю. Но, если что…       Она улыбнулась: широкой и доброй улыбкой.       — Я знаю, — и уже на полтона ниже: — Я знаю.       Помахала ему на прощание, наблюдая, как отдаляется и растворяется в мареве сгорбленная спина, видимо, с ростом своим Райнер свыкнуться так и не смог, и облегченно вздохнула. В этот раз обошлось.       В кустах вскоре зашуршало, но с другой стороны — лесного тропического массива, и из ветвей появился взмыленный Фалько. Приемный сын генерала, он вечно мотался с ним по городам, в опасной близости передовой. За мальчишкой никто не следил, и ему позволялось все, что другим возбранялось.       — Эй, Фалько, — леденец закончился, и палочка угодила в тот же карман, что и письмо. Мальчишка проводил оставшееся от леденца щенячьим взглядом. Запоздало подумалось, что стоило выбрать путь сигаретного нездоровья, а Фалько — конфету отдать. Он тоже ведь рисковал, сам не зная. Какое там было слово? Точно, совесть. — Сегодня ты долго.       Он покраснел. Опустил глаза в пол, почесывая затылок.       — Я вас тревожить не захотел. Пришлось подождать…       Ах, вот оно что. Увидел с Райнером и надумал всякого.       — Все хорошо. Ты правильно сделал.       — Написали письмо для брата?       — Да, милый, да. Вот, держи, — пошарив ладонью в кармане, дрожащей рукой протянула конверт.       — Не понимаю, чего вы к папе не обратитесь. Он помог бы сбежать.       — Не все так просто, Фалько, — повторила Эрин привычный ответ. — Не все можно просто бросить и убежать.       — Ну вы же так сделали!       — В каком-то роде, да.       Не говорить же ему, что для нее бросить и убежать — это шпионство свое здесь оставить.       — Так в чем проблема?       — Ему нужно заботиться там об одном человеке, — ей представился Ар Мин. — О том, кто…       Дальше отговорка не хотела складываться в правильные слова, но ей помог Фалько:       — Он тяжело болен, да?       — Да, верно.       Если можно назвать болезнью чрезмерную доброту.       Фалько, наверное, тоже ей болен.       На вид ему было шестнадцать, а может и меньше, и пройдёт еще пару лет, прежде чем призовут. Эрин подумала: надо бы им побыстрее кончать войну, чтобы дети в конец не успели обвыкнуться в этом аду. Надо вывести младших из вечно кишащих опасностью джунглей.       — Простите, что помешал, — вновь вспомнил о ее разговоре с Райнером Фалько. — На почту пойду, ага?       И, не дожидаясь ответа, попятился назад.       Эрин на секунду показалось, что деревья вспыхнули розовым пламенем, пожирая его силуэт, но это закат на прощанье мазнул по уснувшим кронам. Так, пожалуй, могли бы решить проблему она или Райнер: не выводить из джунглей, а вывести джунгли. Сжечь.       — Эй, Фалько! — крикнула она вдогонку. — Давай в этот раз проведу? Одному тут опасно.       Фалько махнул ей рукой и по-детски, не рассчитав громкость звука, взгорланил на всю округу:       — Я же взрослый, мисс Йегер. Я сам дойду! Да и вам из санчасти нельзя.       Птицы взметнулись с приземистых крон, потревожив листья.       — Будь осторожен, Фалько!       Он кивнул, соглашаясь, и конвертик с письмом, как знамя, мелькнуло в его руке.       Эрин снова кольнула совесть. Разве она его использовала? Нет, просто хотела быстрее закончить войну. И пускай, что победой другой стороны. Главное — все закончится. Будет новый день, будет новый шанс, и вернется мир, где не нужно будет обманывать и убивать. И тогда дети смогут покинуть джунгли: не выжегши там ни себя, ни их.