Память

…принято считать, что человека нельзя назвать окончательно мертвым,

пока не успокоятся волны, которые он поднял в мире,

пока не остановятся часы, которые он завел,

пока не выбродит поставленное им вино

и не будет собрано посаженное им зерно.

Терри Пратчетт. Мрачный жнец

Андромеда

      — Он похож на неё, — заметил Гарри, остановившись в дверном проёме. — На Тонкс. Особенно, когда улыбается.       Андромеда вздрогнула. Она сидела на полу со старой коробкой, перебирая письма, фотографии, детские рисунки. В её руках оказался шёлковый галстук с гербом Слизерина. Такие уже лет сорок никто не носил.       — У него её глаза, — тихо ответила она. — Только взгляд совсем другой.       Гарри кивнул. Он ещё помнил её дочь такой, какой она была до Второй войны — взбалмошной, доброй, смешной.              — Он уже спрашивал про Ремуса. Про войну. Скоро спросит и про…       Пальцы Андромеды чуть сильнее сжали ткань. — И что ты скажешь? — спросила она, всё ещё не оборачиваясь.       — Правду. Что она убила людей, которых я любил, — его голос был на удивление спокойным. Вспомнился вдруг день их знакомства, когда Гарри чуть не выхватил палочку и не набросился на неё, приняв за сестру. — Что была безумной, безжалостной фанатичкой. Он не произнёс слово «чудовище», но оно будто повисло в воздухе. Андромеда кивнула. Гарри хотел было что-то добавить — но передумал и вскоре ушёл.       Позже Андромеда сидела за кухонным столом, в руках — старая кружка с облупившимся рисунком. Чай давно остыл, но ей было всё равно. Тедди спал наверху. Время перевалило за полночь.       За окном моросил противный, едва слышный дождь — такой, что почти не шумит, но оставляет следы на стекле. Пламя в камине трепетало, отбрасывая тени на стены. Над каминной полкой висела единственная фотография — Тонкс и Ремус, плечо к плечу. У обоих на лицах — усталость, но и свет, как у тех, кто всё же нашёл друг друга в самые темные времена.       Она не любила второе мая. Не потому что нужно было вспоминать — она и так всё прекрасно помнила. А потому что волшебный мир делал это слишком шумно: памятные мероприятия по всей Британии, героические статьи в «Пророке», фейерверки. Всё это… отталкивало.       Она отпила глоток и взглянула в окно. Там, в отражении, было знакомое лицо — и одновременно чужое. Те же резко очерченные скулы, те же высокие брови. Только вот губы Андромеды никогда не искривляла та самая усмешка, которая до сих пор снилась в кошмарах тем, кто выжил в тот день.       Белла.       Андромеда устало прикрыла глаза.       Когда-то они втроём были ближе всех на свете. Общая спальня, шёпот под одеялом, битвы подушками и мамины духи, разбитые на полу. Белла всегда была бурей — первой во всём, дерзкой, отчаянной. А она, средняя, — тенью при этой ослепительной яркости. Но счастливой тенью.       В том далёком детстве, будто из другой жизни, Белла пела им с Нарциссой колыбельные. Принесла яблоки с кухни, угрожая всем кухаркам и домовикам. Вставала между ней и кричащими родителями — между ней и страхом.       А потом — Лестрейндж, Волдеморт, Азкабан, безумие. И её, Андромеды, единственная дочь, убитая рукой Беллатрикс.       Губы дрогнули, но слёз не было. Андромеда уже выплакала всё.       И всё же… всё же…       Иногда, в воспоминаниях, Белла возвращалась — не той жестокой преступницей с фотографии из Азкабана, а старшей сестрой с распущенными волосами и хриплым голосом, читающей любимую сказку.       Андромеда встала, оставила кружку в раковине. Проверила Тедди наверху, поцеловала в лоб.       Её дочь ушла. Её муж — ушёл. Её юность — выжжена из семейного древа. Остался внук. Ради него — она жива.       За окном дождь сменился на снег. Даже для Англии это было редкостью в мае.

Гарри

      Коридоры Министерства были пусты, как он и ожидал. Почти у всех служащих был выходной — ведь страна в очередной раз отмечала победу в войне. В войне, которая за один день сломала больше судеб, чем за годы до того.       Гарри остановился у большого стенда.       «Памяти павших героев», — гласила табличка.       Фотографии, магические проекции, имена. Он задержался на старых снимках, где были и Тонкс с Люпином.       Её здесь нет. Ни имени, ни изображения. И это — правильно. Она не герой.       Но он всё равно помнил её лицо.       То, с отпечатком смертельной усталости — в зале суда.       То, холодное и надменное — на семейном гобелене в доме на площади Гриммо.       То, с безумной улыбкой — когда она столкнула Сириуса в Арку.       И то, последнее — искажённое яростью и чем-то ещё. Страхом? — в финальной битве.       Он боялся её, хоть в юности не хотел себе в этом признаваться. Он ненавидел её.       Но если человек жив, пока его помнят — почему из всех, кого он потерял, он всё ещё помнит её?       Он отвернулся. Табличка с именем Тонкс всё ещё светилась мягким светом.

Нарцисса

      Старая гостиная Малфоев блестела чистотой. Люциус уже спал. Драко был далеко. Нарцисса сидела в одиночестве с бокалом белого вина.       Никто из их семьи не участвовал в празднованиях. Сестра, муж, сын — все были Пожирателями смерти. Радость этого дня была не про них.       А ещё в этот день умерла её сестра. Последняя, кто связывал её с семейством Блэков.       Она помнила, как Белла укачивала их с Андромедой. Как, высоко подняв подбородок, отчитывала самодовольных кузенов. Как однажды, втайне от родителей, вывела их в сад — босиком по холодной майской росе.       А потом осталась другая Беллатрикс — с безумным блеском в глазах, фанатичными речами и Темной меткой на руке. Та, что говорила:       — Ты ничего не понимаешь, Цисси. Я не боюсь смерти. Ради него я готова на всё. Ты слишком слабая для такого.       А она?..       Когда Люциус сломался в Азкабане, когда Драко не спал ночами, когда их фамилия стала проклятием — именно она солгала Волдеморту, спасая Гарри. Не ради чьей-то победы. Ради сына.       Белла никогда бы этого не простила.       В тот день она шла в бой бок о бок со своим Повелителем. Сестёр для неё больше не существовало.       В этом была злая ирония — Белла действительно не боялась умереть. Скорее, боялась жить без него. Она умерла с ним — в один день.       Говорят, человек жив, пока его помнят. Белла тоже жива. Но не среди тех, за кого сражалась. А в воспоминаниях тех, кого считала предателями.