Never wanted to dance with nobody but you

***

Тёмный подъезд освещался уже давно перегоревшей лампочкой, которую вряд-ли собирались менять, никому не было до неё дела. Так было со всем в этом доме, с вечными криками за стеной, с синяками и гематомами на чужих телах, с уже давно засохшей кровью возле входа в квартиру, одной непримечательной и совсем обычной семьи. Ведь намного проще было забыть или же вовсе не замечать проблемы, что тенью следовали за каждым кто проживал остатки своих дней в этой дыре. Со временем к шуму за соседней стенкой привыкали, переставая даже задумываться о ужасах в чужой квартире. Входная дверь была покрыта грязью, вмятинами от пяных ударов кулаком и отчаянием, что было обычным для этого места.        Заходить внутрь никогда не хотелось, жилище даже домом назвать было трудно — ночлег, который ты оплачиваешь ролью груши для битья, намного больше подходил по своей сути. Душа рвалась наружу не желая находиться в этом гадком-пропитаном болезненными воспоминаниями помещении. С каждым шагом тяжесть в груди усиливалась, словно оковы сковывали щиколотки и пытались защитить несчастного мальчишку от жестокой реальности, из которой ему было не по силам сбежать. Как бы ему сейчас хотелось проснуться в своей кровати, почувствовать запах сладких блинов, что готовит любимая мать и понять, что это был всего лишь ночной кошмар, о котором можно забыть и продолжать проживать свою прекрасную жизнь. Но увы он все еще стоял на лестничной площадке, где воняло спиртом, что прожигал ноздри и разъедал остатки извилин в голове. Прикрыв за собой давно слетевшую с петель дверь, мальчишка направился с свою комнату, лишь бы поскорее уснуть и хоть на небольшой промежуток времени побыть в спокойствии и тишине, которую в своей повседневной жизни он к сожалению слышал слишком редко. В заполненной ярким светом старого, почти не работающего телевизора гостиной сидел давно погрязший в грехах и грязи мужчина. Он выглядел словно живой труп, весь синий, с лысой головой и недавно постиранной любимой женой одеждой. А на кухне копашилась женщина, на глазу которой красовалось синее пятно, полученное за непослушание — то что не принесла бутылку пива вовремя. В глазах её не было ни жизни, ни былой радости, что умерла и больше никогда не вернётся в ее жизнь. В мизерных размерах комнатушке, что больше походила на кладовку, чем комнату подростка, сидел укутавшийся в одеяло Джисон, который на протяжении нескольких часов слушал крики за стенкой. Хотелось выйти и застрелить этого монстра, прямо в лысый лоб, что бы мозги были разбрызганы по всей стенке, а кишки разбросаны на грязном от алкоголя и пепла дешовых сигарет полу, но ни пистолета, ни уверенности у него не было. Он так и сидел в одной позе желая оглохнуть, или же сдохнуть, что бы этот ужас перестал мешать ему спать. Хан знал, что за неповиновением следует наказание и оно было жестоким, слишком жестокие для 15 летнего мальчугана. И даже если бы он попытался дать отпор, этого никто бы не оценил. Мать вновь бы назвала его проблемным, ведь она сама виновата в постоянных избиениях, а отчим всего лишь воспитывает их с сыном, параллельно выбивая всю дурь. Где-то через час стоны смешанные с криками стихли и настала тишина. Она пугала намного больше. От неё можно было ожидать что угодно и эффект неожиданности был намного хуже, чем привычный страх от постоянных пьянок и избиений. Страх вечно присутствовал в жизни Джисона. С раннего детства, с момента как он увидел отца, что бился в конвульсиях от очередного предоза, до нынешнего момента. Его нельзя было уничтожить или отключить, как компьтер, лишь терпеть и молиться на то что когда нибудь это все закончится. Но у него была приятельница, что вечно сопутствует его. Тревога. Она как таракан, что бегал в голове и сжирал своего хозяева изнутри оставляя лишь пустоту и сомнения. Возможно в той комнате лежал холодный труп матери, что наконец освободилась с оков. А может они помирились как всегда и концерт, на который у Джисона был абонемент до конца жизни, завтра вновь повториться. За пару лет состояние в котором прибывают подросток стало базой, а компания чувств никогда не оставляла его. Слезы давно перестали сочиться с глаз, ещё с того момента как за каждый всхлип ребёнок получал ногой по животу от пьяного, нереализовавшегося в жизни мужчины, что вымещал всю свою злобу на мир на маленьком, беззащитном создании под именем Хан Джисон. До звонка будильника оставалось совсем немного — 2 часа, но время шло так медленно, словно специально пытало парнишу и хотело причинить ему ещё больше боли и тревоги.