Договор раскола

***

      Тоска все ощутимее. В последние несколько дней она только и делает, что воет волком хваленного серого леса, вьется в клетке тигром каменных джунглей. Режет запрятанной в рукаве куртки ножовкой — карточный козырь, туз, безрассудно и сюрреалестично брошенный на шахматную доску. Брюс поэтому не умел играть ни в шахматы, ни в покер.       Неудивительно — распространяться об этом не любил.       Было бы бессмысленно, наивно, как минимум, предполагать, что никто — указывать пальцем в бомонде тем более не принято — в последствии не решит этим воспользоваться. Решат и воспользуются. Потому что обладателями высоких моральных качеств оказывались чаще смертные бедолаги, чем вылизанные от нитки до иголки аристократы.       Если бы Брюс мог на это повлиять.       Но он не мог.       Жизнь вынуждала тесниться с теми, кого его коллеги бездумно обзывали низшим слоем общества и урезали по приоритетам, оправдывая себя тем, что дать им потом нечего. Разве что спасибо - и на спасибо новую тачку с двигателем под двести лошадиных сил не купишь.       Так цинично, что и сказать нечего.       Комментировать их мысли в любом случае было бы большим заблуждением — как кричать в заброшенный и порожний погреб. Откликнется только потерянное в пространстве эхо. Брюсу и без этого случалось гадко. Альтер выжимал последние соки — злодеи не планировали щадить. Подавляющее большинство, по крайней мере.       Реже находились исключения.       Вернее, исключение пока было единственное. Единственный — и Брюс искренне не знал, что со всем этим делать. Будто бы он итак не предпринял достаточно, чтобы уйти в досрочно увольнительное и стереть саму идею существования Брюса Уэйна из памяти людей. Бэтмен ещё обязательно появится на улицах Готэма несколько раз, может быть, больше. А Брюса нет.       Не должно быть. Это был их договор, личная арена великодушных подачек. Джокер любил игры, Брюс не знал правил — из них вышел бы неплохой дуэт повсеместной анархии. Так он говорит. А потом делает все, чтобы оставить за собой вереницу кроваво-красных следов, даже если доступа к чужой крови у него нет по расписанию плешивого контракта.       Въедливый запах металла не оставляет простора для фантазии.       Вызывает не страх, нет. Что-то менее иррациональное — Брюс же не мог бояться за жизнь своего злейшего врага. Это похоже на волнение с привкусом неприязни. Раздражения на то, что Джокер сделал это намеренно, возможно, испоганил снятый Брюсом номер так, чтобы им больше никогда никто не воспользовался.       Так что страха в Брюсе, разумеется, нет. Ни толики. Слишком много чести.       Дрожь рук он объяснит себе как-нибудь потом. Волнение за Джокера - напускное, тебе ли не знать. Я не смогу на это повлиять. Не смогу спасти. Не смогу помочь. Геройство бессильно, когда ты без маски и плаща, или когда суперзлодей больше напоминает облезлого кота, чем человека, с которым, чисто теоретически, можно было бы вступить в равный бой.       С Джокером никогда ничего не бывает равным. Если эквивалент — то в мыслях, если тождество — то на несколько секунд. Цифры с рекордной скоростью шагают от нуля до минус бесконечности, а Брюса и не спрашивали.       Пару их шагов хватает для открытой двери и быстрого взгляда туда-обратно.       Не мертвый — от этого напряжение в теле как-то странно слабеет —, но и живым назвать трудно. Этот Джокер - тусклое подобие человека, которого Брюс когда-то знал. С каким Бэтмен в первый и последний раз взрывал город. Здесь, без грима и пестрых костюмов, он выглядит почти жалко.       Почти — двоякое и шаткое. Пожалуй, незаслуженное.       Его лицо непримечательное, пустое, серое. Было бы блеклым, если бы не шрамы, заново высеченные на бледных скулах — кровь мерзким душком смерти стекает по щекам к подбородку, капает в воду. Её там много. Брюс вздыхает. Где здесь можно было найти лезвие он понятия не имеет, зато воочию видит результат.       – Зачем? - горло першит неозвученным. Возможно, ещё потому, что Брюс слишком долго ни с кем не говорил — маска всегда требовала жертв. Сил, затрат. Отсутствия подходящих слов при виде гибели тех, кого намеревался спасти.       В нос даёт облаком дыма. Джокер не отвечает, потому что курит, и курит, потому что не хочет отвечать.       О количестве сигарет у них тоже было свое правило.       Элементарное умение выкрутиться из силового захвата — быть втрое меньше того, кто захватывает. Без напора, полубоком. Да, медленнее, с должным запасом терпения и гордости. Но работало. У Джокера всегда все работало.       – Потому что мне было скучно, Бэтси, - односложный ответ на односложный вопрос. Джокер мстил — и делал это красиво, даже если не озвучивал, за что. Его предплечье со звучным стуком уперлось поперек края ванны.       Кажется, холодного — и вода в ней была холодной. Джокер поежился, а Брюс нахмурился. Захотелось отстранить, поднять и проверить, есть ли на теле другие порезы — очевидно, что нет, Мышка, я же не фриковатый эмо-подросток —, прижаться тонкими губами к плечу и согреть. А вот ты - да, но не эмо и не подросток. Просто фриковатый.       Ненавидеть самой жаркой любовью - это надо уметь.       – Тебе надо уехать. Из Готэма, - он сделал шаг ближе и поморщился — носки пропитались разлитой по полу водой. Не красной. У Джокера вдруг сделалось по-птичьи вытянутое лицо и глаза полезли навыкат.       Горечью опалило лёгкие. Брюс, конечно, тосковал, но у любой тоски была причина. Как объяснить причину, которой нет, но которая случится неизбежно, независимая и беспрекословная — предугаданное учёными землетрясение. Климатический кризис в тропическом регионе без шанса на выживание. Засуха и ледниковый период.       — Так говоришь ты или твои друзья-чиноши? - таким лёгким удержанием самообладания Брюс похвастаться не мог. Смотрел на Джокера и винил — себя, конечно же —, потому что уловить тонкость грустных мимических морщин сейчас не составило труда.       Спустя то, что они прошли и к чему вернулись.       Словно всего этого не должно было существовать с самого начала. Ни осторожных прикосновений, ни жёсткой линии губ и надломленных, придушенных стонов. Жестокость, покрытая нежностью больше от отчаянья, чем от бьющего под дых трепета. Брюсу тогда это было нужно — Джокер был не против отступить. Джокер все ещё не назвал своего настоящего имени.       Наверное, к лучшему.       – Я.       – Тогда скажи это так, будто хочешь, чтобы я остался.       Вода всколыхнулась, пошла мелкой рябью и звонко плеснула на пол каплями. Джокер вылез по пояс и смотрел. С красными подтеками на теле он выглядел почти жутко, но Брюс не боялся. У них был договор, условия — и ни одного права на отказ. Время поддерживало смирение.       Худую шею с видными артериями было бы легко сломать. Брюсу хватило бы одной руки. Джокер знал это, но все равно смотрел.       – Не оставляй меня, - слова вязали язык. Неожиданно лёгким показалось — подойти ближе и опуститься на колени около. Увидеть на поверхности воды разбухшие окурки. Брюс глубоко вздохнул, почувствовав пальцы в волосах, и не дернулся, когда потянули. Открыть горло и поддаться.       Сменить роль.       – Попроси?       – Пожалуйста, не оставляй меня, - Джокер всегда все делал ему назло. Это было маленькое, чудаковатое правило его погасшей воли. Скажи не убивать — убью, и ты не сможешь пригрозить мне решеткой. Скажи убить — остановлюсь, даже если руки очень сильно чешутся.       Приказ без приказа, потому что Джокер не любил чувствовать себя собакой. На чистоту — из них двоих на собаку смахивал больше Брюс. Но и он был       – Хорошая мышка, - Джокер довольно засопел и, скорее всего, прищурился. Брюс не видел — Брюс смотрел в грязно-серый потолок. Давление на холку привлекло внимание, пришлось отвлечься.       И послушаться, пусть сил и не оставалось. Совсем.       – Подожди меня на кровати. Я приду сам, - язык прошёлся по окровавленному рту. Теперь Брюс мог наблюдать — без вопросов и просьб. Пока они в этом номере и в этой позиции. Переступая порог, Брюс сам подписал себе приговор.       – И завтра уеду. Можешь уйти раньше, чем я проснусь. Или остаться, если очень хочется. Я не буду против компании в виде заботливой женушки. Не гиперопекающей, а заботливой, Бэтси, - кончик носа опалило ледяным прикосновением. Брюс почувствовал себя глупо, подался назад и отмахнулся — у Джокера были холодные руки, окоченевшие пальцы, длинные ногти. Слишком длинные. И он не был намерен их стричь.       В животе свернулось тугим и нервным, будто Брюс действительно мог на что-то рассчитывать.       На самом деле — нет, нисколько. Джокер был ослаблен, и где-то в этом затерялся плюс, что угрозы он, никому кроме себя, не представлял. Но на всякие плюсы приходились отдачей на минусы. В данном случае, настолько жирные, что Брюс почувствовал укол совести. Он мог бы проследить за его питанием и назначить хотя бы зарядку. Мог бы.       «Не гиперопекающей...»       Под ногами хлюпнуло водой. Брюс поджал губы и молча кивнул. Послушался, не смотря на треснувшую затылок злобу. И вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Джокеру потребовалось около получаса, чтобы выползти по следу.       А завтра настало утро. И он ушел.