Корми демонов по расписанию

      Джон ненавидит искренне, страстно и со всей самоотдачей, так, как даже не знал, что может.       Он ненавидит – свою скованность, бесконечное бессилие, незначительность на фоне происходящих событий и невидимый яркий знак «убей меня!», который, видимо, прилип к его спине и приманивает всех потенциальных недоброжелателей. Он опустошён собственной яростью на себя, Элиаса, ситуацию, мир и архивы, трясётся за рабочим столом в промежутках между рейсами и следованием фантомным следам Гертруды, не в силах выкинуть мысль о том, что больше не властен над собственной жизнью.       Всё началось, наверное, с Лайтнера, но неважно, где начало, когда близится конец. Паранойя налипает на него второй кожей, впитывается в суть и покрывает собой ход жизни. Джон не может уйти, уволиться, не может контролировать собственную сущность, и даже единственное утешение заявлений и постоянного потребления информации обернулось критерием выживания, необходимостью и обязанностью, напоминающей о бесконечном личном аду.       Джон больше не удивлён злобе Гертруды, а наоборот восхищается тем, какие планы по уничтожению архивов были у этой женщины.       Он задаётся вопросом, почему старая архивистка не наложила на себя руки и задумывается, что всё ещё здесь держит его.       В жизни не осталось ничего, во что Джон мог бы вцепиться всеми силами; у него отобрали человеческую сущность, свободу выбора, последнюю иллюзию безопасности, которая дожила с ним до этих жалких лет. Он стал зависим, он стал монстром, в каких пытался не верить и каких боялся.       Джон открывает глаза. Джону хочется разучиться видеть.       Теперь он знает больше, чем должен, заставляет людей отвечать на вопросы, понимает заявления на иностранных языках, нуждается в чужой информации, чтобы функционировать и ненавидит себя с каждым днём всё сильней. Его шарахается коллектив, а он шарахается зеркал, тёмных углов и пустых улиц.       Спасения нет. Корми своих демонов по расписанию, Джон, и отринь-ка совесть и отвращение побыстрее, если не хочешь издохнуть в истощении.       Его бессмысленный, жалкий и тупо упёртый протест ведёт к самоистязанию. Джон, однако, всегда держится до последнего, ходит по краю и проверяет границы, колеблясь между секундой до обморока и приемлемой работоспособностью.       Бессмысленное сопротивление – единственное, что ему остаётся своего.       Борьба с самим собой ещё никогда не была настолько явной и неизбежной.