Особое отношение

Каша холодная и склизкая. По оконным стёклам с той стороны монотонно барабанит дождь – уже третий день подряд. Небо, искажённое потоками воды, выглядит мрачным и тёмным. По взгляду на него невозможно сказать точно, день только начинается или уже стремится к концу. Дурацкие часы на стене над дверью тоже не помогают. На них красным горит «07:46» – и с равным успехом они могут означать любую из двух половин суток. Герти плюхает на кашу выпуклую сторону ложки и медленно ведёт в сторону, оставляя неторопливо заполняющийся след. Дома часы говорили на более понятном языке. По крайней мере, разница между «07:46» и «19:46» была очевидна с первого, даже самого сонного взгляда. Иногда, вот в такие мрачные пасмурные дни, Герти скучает по ним особенно сильно. В сторону двери она больше не смотрит. — Ешь, — толкает локтем Ангус. Он подкладывает под край её тарелки половину своей булки с сахаром и с заговорщицким видом подмигивает. Герти заставляет себя ответить бледной улыбкой. Голова со вчерашней тренировки ужасно тяжёлая и словно набита ватой. Состояние, в котором она с куда большим удовольствием осталась в постели, кутаясь в одеяло и весь день смотря мультики из-под полуопущенных ресниц, пока из кухни тянется запах какао и кофе, которые для них двоих варит папа и… Герти резко обрывает мысль и дёргает головой, отщипывает и кладёт в рот кусочек булки. Концентрируется на мягкой сдобной сладости на языке, поднимает от стола глаза. Нельзя долго думать о доме днём. От этих дум она может заплакать, а плакать нельзя. То есть, можно, но ночью, когда никто не увидит. Для этих слёзы – слабость. И никакой постели с мультиками ей, конечно, не видать. В расписании очередные занятия. Ангус прав, силы понадобятся. Герти не в силах заставить себя проглотить ни ложки. Взгляд скользит по столовой, наполненной шумом стучащих приборов и тихими переговорами, мажет по двум с небольшим десяткам лиц. Останавливается на одном из тех, что собрались за соседним столом. Упрямый подбородок, пряди светлых волос до линии челюсти и гордых веснушки на остром носу. Итан. В самый первый день два года назад он ударил мальчика, который сказал что-то про ржавчину на лице, и сразу заслужил десять очков симпатии. Итан не смотрит в ответ, что-то тихо и яростно шепчет соседу, а тот хлопает в ответ большими глазами. Герти сегодня собиралась сесть за завтраком с ним. Но на пороге столовой Ангус потянул за руку, а тело, уставшее и полное несбыточных мечтаний о постели, машинально последовало за ним и село на привычное место. Завтра она будет внимательнее. Где-то там, внутри, кружатся призрачные обрывки чужих воспоминаний. Они осядут, улягутся, срастутся с её костями – и останутся навсегда. Может быть, в какой-то момент она не сможет отделить их от собственных. Герти этого боится. Герти пытается найти что-то, что делает её собой, что-то, что принадлежит только ей. Мысли снова приводят её к родителям. На этот раз Герти не спешит отстраняться, но подбирается. Ей тут всегда говорят, что главное – контроль. Главное – контролировать свою силу, контролировать свои мысли. Герти старается. Мама говорит, когда она начнёт управлять этой штукой полностью, они заберут её домой. Но иногда… Герти сомневается в том, что это всё правильно. — Я хочу домой, — срывается с её губ тихое. Звучит жалобно. Ангус привычно цыкает и оглядывается, сгорбившись над своей тарелкой, убеждается, что они не услышали. Для них это вряд ли было бы новостью. Никто в здравом уме не поверит, что все они тут по своей воле, но Ангусу важно не провоцировать. С Итаном это можно обсуждать открыто. Может, это потому, что Итан тоже помнит дом. Он говорит, его мама плакала, отправляя его сюда, и бежала за машиной, пока не превратилась в крошечную точку в конце дороги. Мама Герти привезла её на эту базу лично, а папа нёс рюкзак и заполнял досье. Они сказали, что ей нужно слушаться и стараться, а потом уехали. Мама не плакала. Плакала только Герти. — Опять? — спрашивает Ангус недовольным шёпотом. — Не здесь. На ногу в ботинке под столом осторожно что-то ложится. Лиз сидит напротив, смотрит с пониманием и сочувствием. С ней тоже нельзя поговорить открыто. Испугается. Лиз за пределами базы никто не ждёт. Здесь ей страшно, но идея о не-здесь пугает ещё больше. Герти выдёргивает ногу и стискивает ложку. — Трусы. Они не обижаются. Только переглядываются понимающе и игнорируют её, как неразумную. Герти не обижается тоже: в конце концов, она тоже ни разу не повысила голос. Вдруг все звуки сначала перекрываются громким шумом проскрежетавшего по кафелю стула, а затем смолкают вовсе. Герти вскидывает голову. Итан стоит, сжав кулаки, мрачным твёрдым взглядом сверлит камеру в углу под потолком. Сердце ускоряется, бьётся быстро-быстро, желудок съёживается и жмётся неприятным плотным комком. — Итан? — Её голос в наступившей тишине вибрирует, как задетая струна. Ангус резко толкает её коленом, побледневшая Лиз мечется блестящими глазами между их лиц, а Герти видит только Итана. Он поворачивается на звук своего имени, чуть дёргает уголком рта, а затем снова смотрит на камеры. — Мне всё это надоело, — говорит он громко и с нажимом, — я хочу домой. В горле сохнет. Это не может закончиться хорошо. Это не может… В столовой их обычно оставляли наедине с иллюзией свободы. Следящими глазами оставались только камеры под потолком, бесшумные, бесстрастные, не привлекающие внимания. Обычно это работало. Когда они выходили за дверь, все выдыхали, расслабляли плечи, чуть повышали голоса, хотя никто, конечно, никогда полностью не забывал, что по-настоящему одним им не остаться. Щелчок ручки открываемой двери почти тонет в стуке дождя по стеклу. Зато шаги тяжёлых ботинок по бетону бьются в голову, как дверной молоток. Накопившееся среди детей напряжение Герти может ощутить даже без усилий. От него поднимаются волоски на руках и становится труднее дышать. Итану хватает нахальства остаться на ногах. Более того – он не опускает головы, как остальные и Герти в том числе, держит подбородок таким же вскинутым. — Что-то хотел сказать? — спокойно спрашивает голос, который Герти привыкла слышать из динамиков в тренировочной. — Я хочу уйти, — повторяет Итан с толикой нервов. — Вот как? Кто-нибудь ещё разделяет это желание? Герти не верит ушам. Приподнимает голову, оглядывается. Лица у остальных такие же, как, наверное, у неё – недоверчивые, испуганные, ищущие поддержку и подтверждение в других. Никто не говорит ни слова. Сам Итан выглядит сбитым с толку. Он явно готовился к противостоянию, но… — Ну же. Только один? Герти сглатывает, неловко ёрзает. Он не один. Она не была в голове ни у одного из товарищей, но не нужно никаких способностей, чтобы знать, что каждый из них хотел бы, чтобы эти тренировки и обучение закончились. Но никому пока не приходило в голову просто попросить уйти. Может быть?.. — Дура, — шипит Ангус почти неслышно и с силой дёргает за руку, заставляя неловко упасть обратно на стул. Лиз тут же вцепляется во вторую руку. Она едва приподнялась на несколько сантиметров, и этого, кажется, не заметил никто, кроме соседей по столу, но их языки наверняка прилипли к нёбу. Больше никто не встаёт и не подаёт голос. — Что ж, — звучит такое же спокойное и невыразительное, — пусть так. Можешь идти. — Серьёзно? — вырывается у Итана недоверчиво. — Конечно. Мы никого не держим силой. Хочешь идти – иди. Главное, будь готов к последствиям. Первые шаги Итана медленные и неуверенные, он уверен, что его в любой момент остановят, но этого не происходит. Тогда он ускоряется. Герти до последнего надеется, что он обернётся, посмотрит на неё – и тогда она точно пойдёт следом, друзья не удержат. Но он не смотрит, не оглядывается, просто толкает дверь и перескакивает через порог. Доводчик мягко подводит дверь к косяку, прикрывает бесшумно. Целое мгновение снова царит абсолютная тишина, которую нарушить позволяет себе только дождь. Сердце по-прежнему колотится изо всех сил, отдаётся болью в рёбрах. Целое мгновение двадцать с небольшим человек объединяет трепещущая в голове мысль – неужели, неужели всё это время это было так просто?.. А потом по ту сторону двери раздаётся оглушительный выстрел, и сразу за ним – звук падения тела. Кажется, кто-то кричит. Герти тоже хочет. Изо всех сил, но не может высечь из горла ни писка. Все мышцы налились неподвижным льдом, тело вмёрзло в стул. — Нет-нет-нет… — Лиз шепчет и срывается, шепчет и срывается, влажно всхлипывает. Ангус бормочет что-то сдавленно и качает головой. Герти смотрит на дверь, замечает, как по полу из-под неё медленно что-то сочится. Когда крики стихают, вверх вскидывается рука с блеснувшими на запястье часами, и тот же скучающий голос говорит: — Кто-нибудь ещё надумал уйти? Нет? Жаль. Кажется, в коридоре нужна уборка.

***

Герти проснулась тихо. Перед глазами был только гладкий белый потолок. Никакого бетона. На грудь давило. Чудилось, что в воздухе снова разлита кровь, и её густой удушающий запах заливает лицо. Герти медленно вдохнула носом, наполняя лёгкие, и так же медленно выдохнула. Чисто. Разумеется, если чем-то и пахнет, то только остаточным шлейфом вчерашних духов. Она села, потирая глаза, которые надолго сегодня ночью больше не сомкнутся. На мгновение сердце застыло в ужасе: любимый комплект постельного белья, жёлтый с красным, в темноте показался залитым кровью. Герти сглотнула и нащупала ступнями тапочки. Ангус держал их с Лиз за руки, когда они вместе с остальными на качающихся ногах шли к той проклятой двери. Его тёплая сухая ладонь – единственное, что не позволило девятилетней Герти упасть на холодный бетон и единственное, что отделяло её разум от темноты. Руки отмылись быстро. Вернее, так казалось. На самом деле она чувствовала засохшую кровь на них, стягивающую кожу, ещё очень, очень долго. Герти поскребла ногтями ладонь. До сих пор, на самом деле. Гонять эти воспоминания в голове можно было бесконечно. Герти не включила свет. Он бы резал глаза, заставлял жмуриться и смотреть в себя. В своей квартире она могла передвигаться и в полной темноте, и с закрытыми глазами. Окатила холодной водой лицо в ванной, постояла, прижавшись лбом к плитке слева от зеркала, нажала на кнопку чайника на кухне. Тишина начала заполняться нарастающим шумом закипающей воды. Стало чуть-чуть легче. В самом начале Герти слышала, как родители сказали им: «Никакого особенного отношения». Тогда, оттирая вместе с остальными кровь и мозги с пола, Герти заторможенно размышляла, было бы лучше с «особенным отношением». Отчего-то думалось, что хуже быть не могло. Позже она поняла, что ошибалась.