Мертвое имя на его устах

Спустя две недели после ее смерти.

Гнетущая атмосфера в поместье Малфоев давила, не давая свободно дышать. Дом, когда-то роскошный и величественный, теперь утопал во мраке и пустоте. Драко больше никогда не назовет это место домом. Густые, тяжелые шторы в его комнате не пропускали свет, и даже когда солнце медленно поднималось над горизонтом, солнечные лучи не могли пробиться внутрь. Было тихо. И все казалось мертвым. Безжизненным. Нереальным. Все погрузилось в густой туман. Драко сидел на краю своей огромной кровати, опустив голову и сцепив руки. За окнами раздавался тревожный шелест ветра, но он этого не слышал. Для него все звуки смешались в одно мучительное и бесконечное эхо. Каждый день был одинаков. Он просыпался в холодной постели, словно забывая на мгновение, что ее больше нет. Он вставал, умывался ледяной водой, надеялся почувствовать хоть что-то — боль, холод, остроту… Но внутри было пусто. Затем завтракал, почти не замечая вкуса еды, прогуливался по коридорам, слушая собственные шаги. Иногда он смотрел на свое отражение в зеркале: изможденное, бледное лицо с тенями под глазами. Ему было противно. Он не плакал. Казалось, если позволит слезам пролиться, все мгновенно станет правдой. Тогда уже нельзя будет отрицать очевидное: ее больше нет. Она не дышит. Она не живет. Он твердил себе, что если разрешит слабости вырваться наружу, то это окончательно разрушит его. Но глубоко внутри, на самом краю сознания, существовала и горькая истина: это не кошмарный сон, от которого можно проснуться. Это реальность. Это случилось. И сколько бы он ни пытался убежать, спрятаться от этого чувства, отступить в собственные иллюзии. Она действительно умерла, и он больше не желал просыпаться по утрам. Драко, обессиленный, сел на пол, прижав колени к груди, и закрыл лицо ладонями. Как можно вынести эту тишину, этот кошмар, который разъедает его изнутри? Он потерял ее. Потерял Гермиону. Обрывки недавних воспоминаний беспощадно вонзались в сознание, причиняя острую и невыносимую боль. Они вспыхивали яркими красками в темноте разума, оставляя после себя тяжелый след. Она умерла здесь, в этом же доме. Ее крики до сих пор звучали в его голове, разрывая тишину, когда он пытался уснуть. Драко не мог простить себя. Он был там. Стоял в нескольких шагах, замерзший от ужаса, пока Беллатриса смеялась, наслаждаясь ее мучениями. Он не сделал ничего. И это «ничего» разрывало его на части. Он пытался заставить из палочки вырваться хоть одно заклинание, пытался кричать, пытался молить о ее пощаде, но слова застряли в горле. Он подвел ее. Память вновь выталкивала наружу сцены того вечера, и он судорожно выдохнул, сдерживая рвущийся из груди крик. Беллатриса не просто пытала Гермиону — она превратила ее агонию в долгий, медленный кошмар, где каждая секунда была наполнена невыносимой болью. Ее клинок безжалостно врезался в плоть, рвал кожу и мышцы, оставляя кровавые, раскаленные раны. Крови было много. Слишком много. Она сочилась из Гермионы и стекала на пол, образуя багровые лужи. Он до сих пор помнил резкий металлический запах в помещении. Казалось, еще немного — и он выплюнет все, что находилось внутри. Вспышки красного света, безумные крики, хохот Беллатрисы — все смешалось воедино. Она избивала Гермиону ногами, врезаясь каблуком в самые незащищенные части тела, беспощадно била по лицу снова и снова, царапая острыми когтями когда-то нежную кожу. Она наслаждаясь ее страданиями. Упивалась. «Драко!» — кричала Беллатриса, смеясь, пока Гермиона корчилась на полу. «Смотри, как грязнокровка ползает у моих ног! Хочешь присоединиться?» Гермиона орала как дикое животное. Ее голос разрывал тишину поместья, но даже этот крик не мог остановить Беллатрису — холодную и безжалостную, как сама смерть. Каждое движение ее руки было наполнено садистским наслаждением: она медленно резала, разрывала, ломала тело, словно пытаясь стереть каждую частицу жизни. На ней не осталось ни одного живого места. Потом последовали очередные вспышки заклятия Круциатуса. Оно ломало кости Гермионы, выворачивало наружу ее органы и, казалось, сжигало ее полностью. Но она больше не кричала: Беллатриса изрезала ей рот и выбила зубы. Алая кровь все лилась и лилась, на что безумная тетка лишь безжалостно улыбалась. «Поганая сучка! У тебя грязная кровь!» Драко, связанный внутренним ужасом и беспомощностью, смотрел на все это. Его сердце разрывалось на куски. Он видел, как каждый новый разрез на теле Гермионы стал символом его провала, его бесконечной вины. Его разум горел жгучей болью, а в душе жила ненависть, что с каждым мгновением разрасталась в ураган ярости и бессилия. Он не мог заставить себя смотреть на Гермиону. Глаза… Ее глаза… Они были красными и изувеченными. В тот момент они были полны ужаса и боли, и эта картина навсегда запечатлелась в его памяти. Он проклинал собственные глаза за то, что они видели этот ужас. Если бы он только мог вырезать их, избавить себя от этого воспоминания… Но нет, он был слишком слаб. Беллатриса медленно убивала не только Гермиону — она убивала и самого Драко, его надежду и любовь. Тогда он стоял в коридоре, парализованный страхом и отчаянием. Хотелось броситься вперед, схватить Беллатрису за горло, разодрать его до крови и разнести в щепки. Ему нужно было спасти Гермиону любой ценой. Но его тело словно окаменело. Он молил себя двинуться, но ноги не слушались. Он видел, как Гермиона сжимается в клубок, пытаясь защититься от очередного удара, но ее руки слишком сильно дрожали. Она не могла прикрыть лицо, и клинок в последний раз впился в ее щеку, беспощадно разрезая плоть. Беллатриса наклонилась к ней, касаясь палочкой ее окровавленного лица, и Драко видел во взгляде тетки безумное наслаждение. А потом прозвучал последний слабый стон — такой отчаянный, что в тот момент Драко почувствовал, как внутри него что-то сломалось. Заленая вспышка ударила Гермиону в грудь и она обмякла. Когда все закончилось, Беллатриса со всей силой ударила каблуком по голове Гермионы и повернулась к нему с холодной усмешкой: — Слабая девчонка, — она кивнула на изуродованное тело Гермионы. — Драко, почему ты не присоединился? Это было весело. Тогда он просто стоял, не двигаясь и не говоря ни слова. Он не чувствовал ног и был уверен, что вот-вот рухнет на пол замертво. Тело Гермионы лежало на холодном мраморном полу, и ее налитые кровью красные глаза были полуоткрыты. Но в них больше не было жизни. Беллатриса ушла, оставив его одного с мертвым телом и опустошением в душе. Воспоминание оборвалось так же резко, как и вспыхнуло. Каждый раз, когда разум Драко пытался утонуть в отчаянии, на поверхность всплывало другое чувство — ненависть. Ядовитая, обжигающая, почти невыносимая. Он ненавидел Беллатрису. Каждый клеточкой своего мозга. Каждой частичкой своего тела. Он до безумия ненавидел ее. Хотел уничтожить ее. Видеть, как она корчится от боли так же, как корчилась Гермиона. Хотел придушить ее собственными руками, смотреть, как безумие на ее лице сменяется страхом. Иногда он проходил мимо гостиной и видел ее там — самодовольную, удовлетворенную, обсуждающую с отцом последние планы на войну. Она смеялась, словно ничего не произошло, словно убийство Гермионы было всего лишь одним из множества развлечений. Его руки сами сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони до крови. В такие моменты в голове раздавался холодный голос: «Сделай это. Ты можешь ее убить. Убей ее сейчас.» Но он не двигался. Стоял в коридоре, словно прикованный цепями. И тогда приходило осознание — он трус. Как и тогда, когда не смог спасти Гермиону. Он всегда был трусом. Не смог противостоять семье, не смог защитить единственного человека, который разбудил в нем что-то светлое. Не смог спасти ее. Ненависть к Беллатрисе переплеталась с отвращением к самому себе. Иногда он даже думал, что заслуживает смерти больше, чем она. Хотелось поднять палочку, направить на себя и произнести последнее заклинание. Закончить все. Уйти к ней, туда, где боли уже не будет. Но стоило Драко подумать о том, чтобы покончить с собой, как ярость вспыхивала с новой силой. Нет. Сначала она. Сначала Беллатриса. Он представлял, как врывается в гостиную и направляет палочку ей в лицо. Она не успевает даже понять, что произошло. Он заставит ее страдать. Заставит почувствовать каждую секунду той боли, которую она причинила Гермионе. Но, несмотря на ярость, он снова ничего не делал. Лишь проходил мимо, опустив голову, боясь даже встретиться с ней взглядом. Его трусость была хуже смерти. Он не был храбрецом. Не был тем, кто мог противостоять монстру в собственном доме. Сейчас он снова на полу, сжавшись, как тогда, в тот проклятый вечер. Он хотел выцарапать себе глаза, избавиться от этого образа, но не мог. Память снова и снова подсовывала ему этот взгляд — полный боли и отчаяния, обращенный к нему, как последняя мольба о помощи. Он слишком часто вспоминал ее. Красивые ореховые глаза, похожие на жидкий шоколад, — теплые и глубокие, словно могли укрыть его от всего мира. Ее широкая и искренняя улыбка дарила ему веру в то, что в жизни есть нечто большее, чем тьма. Мягкие кудри, которые он так любил перебирать в руках, ласково щекотали его пальцы. Нежные маленькие руки касались его с такой умиротворяющей нежностью, что он готов был забыться, раствориться в ее объятиях, в ее карамельном запахе. Она была его душой, частицей сердца, частицей разума. Вся ее сущность говорила ему одно: Гермиона — его свет в конце туннеля. Но он оказался трусом, и она погибла. Пэнси Паркинсон приходила к Драко, старалась утешить, но ее слова были пустыми. Она знала правду. Только она одна знала о его тайных встречах с Гермионой. Иногда он чувствовал на себе ее жалостливый взгляд, но не мог выносить чужого сочувствия. Пэнси видела, как он разрывается на куски. Однажды она нашла его в пустой комнате, когда он беззвучно кричал, бьясь кулаками о стену, пока костяшки не покрылись кровью. Она пыталась успокоить его, но он лишь оттолкнул ее, яростно выкрикнув: — Ты ничего не понимаешь! Она умерла из-за меня! Я должен был спасти ее! Сегодня, как и каждый день, он чувствовал, что не заслуживает даже жалости. Он пытался вспомнить голос Гермионы — теплый, уверенный, но каждый раз звуки тонули в зловещем смехе Беллатрисы. Когда тьма становилась невыносимой, непрошеные слезы рвались наружу, и паника охватывала Драко. Он тер глаза до красноты и бил себя по лицу, лишь бы не заплакать. Боль сдавливала грудь, и он тихо всхлипывал, уткнувшись лицом в колени. Он проклинал себя за это. Он ненавидел эту слабость. Но он все еще не плакал. Он шептал ее имя, словно молитву: «Гермиона…» Почему он не смог ее спасти? Почему так страшно жить, когда ее больше нет? Каждый вечер он смотрел на свою палочку, ощущая ее холодное, безразличное дерево в руке. Иногда казалось, что он сможет отважиться на последнее заклинание… Но он не мог. Не потому, что боялся, а потому, что знал — это было бы слабостью, еще одним проявлением его трусости. Он должен был жить. Жить с этим бременем. Жить ради памяти о ней. И он проклинал себя за это. И снова утро, снова та же пустота, снова боль, которую он заслужил. А война все продолжалась. За стенами Малфой-Мэнора мир рушился, но никто не обращал особого внимания на последствия. Люди умирали, семьи разрушались, но Драко казалось, что его личная трагедия — самое тяжелое, что могло случиться. Он ненавидел себя за эту эгоистичность. За то, что его боль заслоняла все остальное. Он знал, что они проигрывают. Орден Феникса сопротивляется, авроры атакуют все сильнее, но Беллатриса словно питается хаосом. Чем хуже становилось положение Волдеморта, тем больше она наслаждалась разрушениями. Это выводило Драко из равновесия. Когда ночь снова накрыла особняк, Драко лежал на кровати, глядя в потолок. В голове стучала одна мысль: «Я должен покончить с этим. Я либо убью ее, либо уйду сам. Так нельзя больше продолжать.» Месть пульсировала в его венах, жгла изнутри, рвалась наружу. Но страх сковывал его, как цепи, не давая двинуться с места. Он ненавидел свою трусость. Он ненавидел себя. Драко лежал неподвижно, слушая собственное дыхание и презирая себя за слабость. Он не был ни героем, ни спасителем — лишь трусом, который позволил любимому человеку умереть от рук своей сумасшедшей тетки. Его сердце билось медленно и глухо, как предвестник конца. Он сжал в руках палочку и прошептал: — Прости меня, Гермиона… Я не заслуживаю жизни. Тишина вновь поглотила его, а за стеной снова раздался смех Беллатрисы — колючий и обжигающий, как яд. Драко зажмурился и накрыл уши ладонями, разинув рот в беззвучном крике. Ему хотелось забыться, уснуть навсегда. Но даже смерть казалась слишком легким выходом.

Спустя пять недель после ее смерти.

Дверь скрипнула. Он не услышал этого звука, но почувствовал чье-то присутствие. Пэнси стояла на пороге, тихая и осторожная, боясь потревожить Драко, который уже тридцать пять дней находился в этом ужасном состоянии. Она закрыла дверь, не говоря ни слова, и медленно подошла к нему. Драко поднял глаза. Он не ждал ее, да и не хотел никого видеть. Но она ничего не говорила: просто села рядом, скрестив ноги на полу, и осторожно коснулась его плеча. Он не оттолкнул ее. Тепло ее ладони на мгновение пробудило нечто человеческое в глубине его души — то, что еще оставалось под грузом вины и боли. Они молчали. Пэнси смотрела в сторону, не нарушая тишину. Она не пыталась говорить о Гермионе, не спрашивала, как он держится. Она уже знала ответ на этот вопрос. Пэнси просто была рядом, и Драко был благодарен ей за это. За молчание, которое не давило, за присутствие, которое не требовало слов. Прошло несколько минут, когда Пэнси тихо произнесла: — Драко, ты когда-нибудь думал… сходить на ее могилу? Эти слова отрезвили его, словно удар хлыста по оголенной коже. Все тело напряглось, зубы сжались до хруста. Могила. Он не имел права даже приближаться к ней. Драко знал: если он переступит эту черту, если осмелится прийти к месту ее покоя, это станет его точкой отсчета — отсчета до собственной смерти. Он не мог просто пойти к ее могиле после всего произошедшего. Это было неправильно. — Что ты сказала? — холодно бросил он, даже не поворачивая головы. — Думаю, тебе стоит увидеть ее. Так ты сможешь простить себя… Грудь сдавило от гнева. Он резко вскочил на ноги, словно молния пронзила его тело. Пэнси растерянно подняла взгляд. — Как ты смеешь? — его голос сорвался на пронзительный крик. — Как ты можешь даже говорить об этом?! Я не заслуживаю быть там! Я не имею права смотреть на ее могилу после того, что сделал! Пэнси вскочила, попятилась к стене, испуганно прижав руки к груди. Драко чувствовал, как ярость вспыхнула в нем огненным вихрем. Он схватил со стола какую-то стеклянную вазу, сильно сжал ее в руке и с размаху разбил о стену рядом с ошеломленной Пэнси. Осколки разлетелись по полу, и он даже не заметил, как порезал руку. — Ты понимаешь, что говоришь?! Я виноват в ее смерти! Я стоял там, когда эта сука убивала ее! Я ничего не сделал! — он с яростью смахнул книги со стола, и они с грохотом повалились на пол. Он врезал кулаком в стол и с такой силой пнул деревянный стул рядом, что почувствовал хруст в ноге. Плевать. Его взгляд метался по комнате в поисках еще хотя бы одного уцелевшего предмета. — Драко… — голос Пэнси задрожал, и она сильнее вжалась в стену, как загнанный зверь. Он вдруг замер, услышав свое имя. Медленно перевел взгляд на нее и заметил на лице Пэнси животный страх: ее глаза были широко раскрыты, а губы дрожали. Она тряслась, как в припадке, и не узнавала Драко. Она боялась. Что-то внутри него щелкнуло, и ярость мгновенно испарилась, уступив место знакомому чувству вины. Драко посмотрел на свои окровавленные и дрожащие руки. Он не осознавал происходящего. И это пугало его. В глазах Пэнси он увидел то же самое, что когда-то видел в глазах Гермионы — страх и боль. Его колени предательски подогнулись. Он обессиленно рухнул на холодный пол, закрывая лицо ладонями. Драко впервые заплакал. Слезы хлынули неожиданно, прорвав все плотины, смыв все барьеры и сломав все защитные стены, которые он так долго строил вокруг себя в надежде отыскать покой. Он рыдал навзрыд, всхлипывая так громко, что казалось, комната дрожит вместе с ним. Звук его стонов пронизывал тишину, словно вопль побитой собаки, согнувшейся пополам. Он чувствовал себя ничтожным, беспомощным отбросом, не заслуживающим ни капли света в этом мире. Впервые он плакал по-настоящему. И вместе с слезами приходило невыносимое осознание: это все правда. Он потерял ее навсегда. — Я чудовище, Пэнси… — его голос дрожал. — Я не заслуживаю жить… Не заслуживаю прощения. Я трус. Я позволил ей умереть… Пэнси медленно подошла и присела рядом, положив руку ему на плечо. Она ничего не говорила, просто держала его, пока он плакал. Это было в первый раз, когда он позволил себе сломаться перед кем-то. Впервые показал свою слабость, свой внутренний ужас. Ему было стыдно и страшно — страшно оттого, что даже сейчас он не мог избавиться от боли и ненависти к самому себе. Он хотел исчезнуть, раствориться, но тихое присутствие Пэнси словно удерживало его на грани безумия. Когда всхлипы постепенно стихли, он вытер слезы окровавленной ладонью и, не отрывая взгляда от пола, хрипло прошептал: — Я не могу… не могу пойти туда. Я не вынесу этого. Я просто… не могу. Пэнси осторожно погладила его по руке, продолжая молчать. Она понимала, что слова сейчас бессильны. Она просто оставалась рядом, как будто ее присутствие само по себе говорило: «Ты не один. Я рядом.» Особняк снова погрузился в тишину. Но на этот раз она не казалась такой страшной. И среди ее холодного покрова Пэнси держала Драко за руку, давая ему хоть каплю тепла в бесконечной темноте. Драко сидел на полу, все еще прижимая ладони к лицу. Когда слезы перестали течь по его щекам, неприятно обжигая кожу, Пэнси опустилась рядом и осторожно обвила его плечи руками. — Тише… — прошептала она, стараясь успокоить его. Ее голос был мягким, почти нежным, словно она боялась сломать его еще больше. — Ты не чудовище, Драко… Просто сломленный человек. Он не ответил, лишь тяжело вздохнул, уткнувшись лицом в ее плечо. Тепло ее прикосновения немного утихомирило его внутренний шторм, но в груди все еще осталась боль. Кажется, она никогда не покинет его. Он не заслуживал этого утешения. Он не заслуживал ничего. Пэнси провела рукой по его волосам, слегка поглаживая затылок. Она не пыталась заставить его говорить, не требовала объяснений. Она тихо сидела рядом, позволяя ему почувствовать хоть каплю покоя. — Драко… — спустя некоторое время снова заговорила она. — Я знаю, что ты не хочешь туда идти. Но я правда думаю, что это поможет тебе. Он молчал. Мысль о могиле Гермионы вонзилась в его сердце, как ледяной клинок. Он боялся этой встречи больше, чем собственной смерти. Как он сможет стоять там? Как он сможет посмотреть на ее имя, выгравированное на холодном камне? — Я не могу, — прохрипел он, не поднимая головы. — Почему? — тихо спросила Пэнси, не отпуская его. Драко сжал кулаки, пытаясь подобрать слова. Все внутри него кричало от ужаса перед этой мыслью. Ему казалось, что если он сделает этот шаг, то упадет замертво прямо там, на ее могиле, сожранный собственным чувством вины. — Я боюсь. Я не выдержу, — его голос сорвался. — Что если я просто рухну там? Если эта боль раздавит меня? Пэнси чуть сильнее прижала его к себе, продолжая поглаживать по плечу. — Может, так оно и должно быть? — тихо произнесла она. — Может, ты должен пройти через эту боль, чтобы… начать прощать себя? Он покачал головой, будто стараясь избавиться от ее слов, но Пэнси продолжила: — Драко, я вижу, как тебе тяжело. Ты не можешь просто сидеть здесь и разрушать себя. Ты ведь знаешь это. Он стиснул зубы, пытаясь заглушить голос разума внутри себя. Он не мог избавиться от мысли, что если он увидит ее могилу, то просто перестанет дышать. Как будто холодный камень окончательно раздавит его. — Это слишком больно, — прошептал он, и голос его затих. Пэнси осторожно повернула его лицо к себе, взглянув прямо в его измученные, затуманенные страданием серые глаза. — Я пойду с тобой, — твердо сказала она. — Ты не будешь один. Мы сделаем это вместе. Я обещаю, что не оставлю тебя. Его губы дрогнули. Он смотрел на нее, и в груди боролись противоречивые чувства. Страх и ненависть к себе, боль и надежда на прощение — все перемешалось в бесконечную паутину. Но главная мысль въелась в его разум и не давала покоя: чем он заслужил эту заботу от Пэнси? — Думаешь, это поможет? — прошептал он. — Я не знаю, — честно ответила Пэнси. — Но хуже уже не будет. Ты продолжаешь ненавидеть себя за то, что не спас ее. Это разрушает тебя. Может, если ты побудешь рядом с ней хоть на мгновение, эта боль перестанет быть такой… безысходной. Драко грустно усмехнулся, обводя глазами хаос в своей комнате, который он устроил несколько минут назад. Ему казалось, что воздух давит на грудь, не давая вдохнуть. Но что-то в словах Пэнси заставило его задуматься. Он чувствовал себя в ловушке собственных эмоций. — Я не знаю, смогу ли, — тихо произнес он. — Я помогу тебе, — пообещала Пэнси. Ее голос был уверенным и спокойным. — Я буду рядом. Он закрыл глаза, и на мгновение перед ним снова промелькнуло лицо Гермионы, но не из того жуткого вечера. Сейчас она смотрела на него с мягкой улыбкой на губах. Она говорила, что верит в него. И Драко задрожал от чувств, захлестнувших его. Пэнси крепче обняла его и прошептала какие-то убаюкивающие слова. Драко постарался успокоиться. Он сделал глубокий вдох, словно собирая все оставшиеся силы, и едва слышно ответил: — Ладно. Я попробую. Пэнси облегченно выдохнула, и ее руки чуть сильнее сжали его плечи. — Мы справимся. Ты не один, Драко. В ее голосе звучала твердая уверенность, и впервые за долгое время в нем самом мелькнула едва уловимая надежда. Надежда того, что, возможно, он еще не совсем потерян.

Спустя восемь недель после ее смерти.

Ночь окутала Малфой-Мэнор холодным туманом. Все в доме спали, погруженные в свои тревожные сны. Драко осторожно открыл дверь своей спальни и выглянул в коридор. Пэнси уже ждала его у лестницы. Ее лицо было сосредоточенным и настороженным. Они не сказали друг другу ни слова. Пэнси лишь кивнула, и Драко молча последовал за ней. Они передвигались бесшумно, как призраки, обходя стороной ту часть дома, где могла быть Беллатриса. У парадного выхода Пэнси на секунду остановилась и посмотрела на него. Ее глаза выражали одновременно решимость и беспокойство. Драко стиснул палочку и вздохнул. Обменявшись быстрыми взглядами, они одновременно аппарировали, растворяясь в холодном ночном воздухе. Ветер трепал рваные облака, открывая вид на тусклую луну. Годрикова Впадина была тихой и безмолвной, лишь слабое уличное освещение одинокого фонаря едва пробивалось через густые листья деревьев. Кладбище находилось на окраине деревни, рядом с разрушенным домом Поттеров. Драко и Пэнси вышли из-за огромного и старого дуба, осторожно ступая по мокрой траве. Ночная прохлада пробирала до костей, но Драко этого не замечал. Пэнси держала его за локоть, будто боясь, что он в любой момент исчезнет. И вот она — могила Гермионы Грейнджер. Простой серый камень, покрытый едва заметной пылью и увядшими цветами. Гравировка на нем была лаконичной:

Гермиона Джин Грейнджер

1979 — 1998

Мудрая и смелая, сражавшаяся до конца.

Драко застыл на месте, не в силах сделать даже шаг. Внутри будто обрушилась лавина. Его сердце билось так сильно, что, казалось, еще немного — и он задохнется. Он почувствовал, как колени подгибаются, и с усилием сделал шаг вперед. Пэнси осторожно подошла первой и сняла засохший венок, оставленный кем-то давно. Она провела ладонью по камню, смахнув пыль. — Гермиона… — прошептала она, но Драко не слышал ее. В его голове снова зазвучали те самые крики, что разрывали тишину в Малфой-Мэноре в тот проклятый вечер. Вот Беллатриса склонилась над Гермионой. Она избивает ее. Она режет ее. Ломает. Убивает так медленно и мучительно… Безумный смех тетки внушает первобытный ужас. Кровь на мраморном полу отражает потолок с огромной люстрой. Мерлин, как же много было крови… Драко сделал еще шаг и внезапно почувствовал резкий спазм в животе. Грудь сдавило такой болью, что он упал на колени перед могилой. Сдавленно всхлипнув, он зажал рот рукой, но было уже поздно: его вырвало на холодную землю. Пэнси поспешно нагнулась к нему, мягко произнеся очищающее заклинание. Остатки рвоты исчезли с травы. Она наколдовала стакан воды и подала его Драко. Тот жадно сделал несколько глотков, еле справляясь с дрожью в руках. — Спасибо… — прошептал он с трудом, не поднимая глаз. Пэнси села рядом, не произнося ни слова. Она знала, что любые попытки утешить его сейчас будут лишними. Драко, опустив голову, все еще пытался привести дыхание в порядок. Внутри была бездонная пустота. Минуты тянулись мучительно медленно. Драко не отрывал взгляда от камня. Он ждал, что ему станет хуже, что боль станет слишком невыносимой, и он не выдержит. Но теперь, когда он сидел здесь, у ее могилы, все внутри будто замерло. Он хотел сказать ей хоть что-то. Однако простое «прости» не вырывалось наружу. И он даже мысленно не произносил слов «я люблю тебя», потому что четко осознавал, что не достоин ее любить. Это было его личным безумием. Он ощущал себя предателем, чудовищем, воплощением зла. Кем угодно — только не человеком. Драко вспомнил, как однажды Гермиона украдкой улыбнулась ему в библиотеке, чтобы никто не заметил. Эта улыбка была такой живой, такой искренней. Почему теперь все это казалось сном? Пэнси смотрела на него, и ее лицо выражало тревогу. Она ожидала, что он хотя бы заговорит, хотя бы даст свободу своим чувствам. Но он молчал. Глаза были сухими, а лицо — застывшим. Ей было страшно видеть его таким отстраненным и опустошенным. Она думала, что на могиле Гермионы он сорвется и даст волю слезам, как тогда в своей комнате. Но он словно окаменел, как будто его сердце перестало биться. Спустя долгое время Драко наконец произнес: — Я ничего не чувствую. Я думал, будет больнее. Но внутри просто пусто. Как будто я давно умер вместе с ней. Пэнси опустила глаза, не зная, что ответить. Она чувствовала себя беспомощной. — Может, это начало пути, — тихо сказала она, глядя на камень. — Ты просто устал от борьбы с самим собой. Драко не ответил. Он провел пальцами по холодному граниту, будто надеясь, что касание вернет хоть частичку утраченного тепла. Когда они наконец поднялись, Драко обернулся на прощание. Луна освещала надгробие, и на мгновение ему показалось, что он видит ее тень — стройную фигуру с развевающимися кудрями. Но когда он моргнул, видение исчезло. — Спасибо, Пэнси, — выдохнул он. Она ничего не сказала, просто коснулась его руки, давая понять, что он не один. В тишине Годриковой Впадины они снова аппарировали, оставив могилу в холодном ночном покое. В коридоре поместья Пэнси бросила на него долгий и обеспокоенный взгляд. Она понимала, что никакой легкости от посещения могилы не пришло. Но она надеялась, что Драко хоть на шаг приблизился к тому, чтобы принять горе и не убивать больше себя. — Я останусь с тобой сегодня, — сказала она. Драко кивнул, и вдруг ощутил в ее словах ту долю тепла, которую потерял вместе с Гермионой. Возможно, это был первый шаг к тому, чтобы вновь начать чувствовать. Они поднялись в его спальню, и Драко жестом указал на свою кровать: — Спи здесь. Я лягу на диван. — Драко, не надо… — начала она возражать, но он уже устало опустился на кожаный диван у окна, натянув на себя тонкий плед. Пэнси хотела начать спорить, но заметила, как его плечи обмякли. Он больше не собирался ничего обсуждать. Пэнси вздохнула и сняла плащ, аккуратно сложив его на стул. Она легла на кровать, на которой всегда спал Драко, и ощутила слабый запах его парфюма, смешанный с легким привкусом пота и пыли. Пэнси долго лежала, вслушиваясь в тишину. Она не могла заснуть, ведь слишком много мыслей разместилось в голове. Она думала о Драко, о том, что он наконец решился на этот шаг, и о том, что не может вырвать его из плена боли. Она уже почти задремала, когда услышала глухой стон со стороны дивана. Пэнси резко села на кровати, напряженно всматриваясь в темноту. — Гермиона… — болезненно прошептал Драко во сне. Его лицо исказилось, а губы сильно дрожали. — Нет… нет… пожалуйста… — его голос становился громче, и Пэнси почувствовала, как по спине пробежал холод. — Гермиона! — Драко закричал и подскочил на диване, хватая воздух дрожащими губами. Его глаза широко распахнулись, и взгляд был пустым и испуганным. Пэнси бросилась к нему, осторожно сев рядом. — Драко, это просто сон. Все хорошо. Ты в безопасности. Он посмотрел на нее, но казалось, что не узнает ее. Его глаза были наполнены паникой, дыхание сбивалось. Пэнси растерянно попыталась прижать его к себе, поглаживая по голове. — Тише… ты здесь. Все уже прошло. Но Драко не слушал ее. Он продолжал повторять имя Гермионы, пока его голос не сорвался. Тогда он вдруг застыл, и на его лице отразилось осознание, что это был всего лишь сон. Или, точнее, воспоминание. — Она умерла, — прошептал он, и в его голосе звучало глубокое отчаяние. Пэнси крепче обняла его, и ее собственные слезы невольно потекли по щекам. Она впервые позволила себе плакать рядом с ним, потому что больше не могла сдерживаться. Ей было невыносимо больно видеть его таким разрушенным. — Я не могу помочь тебе… — выдавила она, уткнувшись ему в плечо. — Прости, Драко… Я так боюсь за тебя. Она услышала его тихий всхлип — дрожащий, почти неслышный. Драко плакал, но в этот раз слезы не лились рекой, а скатывались едва заметными каплями. Он медленно поднял руку и неуверенно коснулся ее плеча. Это прикосновение было слабым, но Пэнси ощутила в нем что-то большее. Будто это была крохотная попытка показать, что ее присутствие не остается незамеченным. Она пыталась сдержать громкие рыдания, но было уже поздно. Пэнси сама не знала, почему ее так пронзила боль за друга. Может, из-за того, что она видела, как Драко постепенно угасает, или потому что понимала, что он никогда не простит себя. Пэнси боялась, что однажды он просто исчезнет. Растворится в своей тьме, как призрак. Она знала, что не сможет вытащить его. Но она хотела быть рядом, чтобы Драко не чувствовал себя одиноким. — Я не оставлю тебя, слышишь? — хрипло прошептала она. — Даже если ты не сможешь жить дальше… Я все равно останусь рядом. Драко не ответил. Его дыхание постепенно замедлилось, и он вновь погрузился в беспокойный сон. Пэнси осторожно провела пальцами по его волосам, продолжая тихо плакать. Она чувствовала себя беспомощной, ведь все ее попытки помочь казались ничтожными перед этой бездной боли. Пэнси так и не сомкнула глаз. Она сидела рядом с Драко, прислонившись к спинке дивана. Утренний свет медленно пробивался сквозь тяжелые шторы, и в этом тусклом свете лицо Драко казалось еще бледнее. Он очнулся рано, медленно приходя в себя. Увидев Пэнси рядом, он на мгновение растерялся, но затем его лицо вновь обрело привычное отрешенное выражение. — Ты не спала? — хрипло спросил он. Пэнси чуть улыбнулась сквозь усталость. — Не переживай. Я привыкла к бессонным ночам. Драко отвел взгляд, почувствовав, как теплое чувство благодарности смешалось с горьким осознанием того, что он снова втянул ее в свои кошмары. — Спасибо, Пэнси. Она лишь качнула головой. — Я просто хочу, чтобы тебе стало легче. Хоть немного. Он ничего не ответил. Ему казалось, что слова здесь бессильны. Но в глубине души он чувствовал, что без нее давно бы сломался окончательно. Пэнси снова осторожно коснулась его руки. — Мы выберемся из этого вместе, — тихо сказала она. Драко молча кивнул. Он не знал, правда это или просто пустая надежда, но впервые за долгое время это обещание казалось не таким уж нереальным.

Спустя десять недель после ее смерти.

Дни потянулись один за другим, вязкие и бесцветные. Жизнь Драко оставалась такой же бесцельной и мрачной, как и прежде. Каждое утро он просыпался с тяжестью в груди, с той самой удушающей болью, которая отказывалась покидать его. Он лежал в холодной постели и смотрел в потолок, пока тусклый свет не начинал пробиваться через окна. Иногда Пэнси заходила утром проверить его, но он лишь коротко кивал, делая вид, что все в порядке. Все было по-прежнему. На завтрак было несколько кусочков тоста, которые он не мог проглотить. Беседы с матерью теперь казались скорее формальностью, ведь Драко ничего не запоминал и часто ловил себя на том, что вообще не слушает ее. А затем — пустота. Снова. Прогулка по бесконечным коридорам, где каждый угол казался похожим на предыдущий. Но чаще всего он возвращался в свою комнату и просто сидел, опустив голову, стиснув руки до побелевших костяшек. Иногда он стоял у окна, глядя на сад Малфой-Мэнора, но даже вид зелени и ухоженных цветов не приносил никакого успокоения.

Спустя двенадцать недель после ее смерти.

Каждый день в голове Драко раз за разом проигрывалась одна и та же сцена. Как будто злосчастный вечер записался на вечную повторную прокрутку. Он снова видел, как Беллатриса пытала Гермиону, как ее крик заполнил все пространство зала, как он, замерев, не мог сделать ни шага. — Гермиона… — шептал он в пустоту. И снова перед глазами всплывало ее окровавленное лицо, открытые глаза, которые больше не видят ничего. Кровь на мраморе, ее изуродованное тело с множеством порезов и глубоких ран. И Беллатриса — хохочущая, обезумевшая, с лицом, перекошенным от удовольствия. Драко с ненавистью бил кулаком по стене, пытаясь заглушить этот образ. Но боль в костяшках не приносила облегчения. Он ненавидел Беллатрису до дрожи в руках. Хотел убить ее, заставить страдать и изнывать от боли. Спустя два дня после посещения могилы Гермионы он даже подкрался к ее комнате, сжимая в пальцах палочку. Но, оказавшись у двери, он застыл, не в силах сделать шаг. Он снова оказался трусом. И тогда он ненавидел себя еще больше. — Ты ничтожество, Малфой, — шептал он в отражение в зеркале. — Трус. Монстр. Ты позволил ее убить. Но даже ненависть к себе не давала сил действовать. Ему казалось, что весь мир сошел с ума, и он — часть этого безумия. А Гермиона снова и снова появлялась в его мыслях — бледная и безжизненная.

Спустя тринадцать недель после ее смерти.

Иногда он видел ее наяву. То ли от усталости, то ли от безумия. Она являлась ему не только во сне. Однажды ночью он вышел в коридор и увидел ее красивую фигуру с копной непослушных кудрей. Ее искренняя улыбка в считанные секунды оживила что-то родное и забытое в глубине его души, заставив Драко всего лишь на миг почувствовать счастье. — Гермиона? — прошептал он, срываясь с места. Он бросился вперед, пытаясь ее догнать, но она исчезла за поворотом. Драко прижался к стене, вцепившись в нее, как в единственное спасение. Его дыхание сбилось, а сердце бешено колотилось в груди. — Ты сходишь с ума, — сказал он себе, пытаясь успокоиться. — Она мертва. Но это не помогало. На следующее утро он увидел ее отражение в окне. Она стояла среди деревьев в саду, в том самом платье, что было на ней в тот вечер. Драко снова закрыл глаза, надеясь, что видение исчезнет. Но когда он открыл их, она все еще была там. Смотрела на него с укором и с грустной улыбкой на губах. Он хотел выброситься из окна в тот же момент. Может, тогда он окажется с ней, в каком бы мире она ни находилась. Но стоило Пэнси внезапно войти в комнату, и видение исчезло. — Ты опять не спал? — спросила она, бросая на него обеспокоенный взгляд. Драко не ответил, боясь, что голос предаст его. Он снова отвернулся к окну, прикусив губу до крови.

Спустя пятнадцать недель после ее смерти.

Он хотел кричать. Разбить все вокруг. Разорвать себя на части, лишь бы эта тяжесть наконец исчезла. Но вместо этого он просто продолжал существовать — механически, безразлично, погруженный в вязкую темноту, которая ни на секунду не отпускала его. Иногда он ловил на себе настороженные взгляды матери. Нарцисса что-то тихо и мягко говорила ему, с привычной заботой, но Драко не слышал ее. Люциус же не обращал на сына никакого внимания, и Драко был неестественно рад этому. Ведь все, что он видел перед глазами, — это могила Гермионы в Годриковой Впадине. Мертвая Гермиона. Живая Гермиона. Его Гермиона. «Почему ты ушла?» — спрашивал он в пустоту. Иногда Пэнси пыталась разговаривать с ним на привычные им темы, приносила еду, просила выйти на улицу. Но Драко лишь мотал головой и снова опускал взгляд в пол. — Драко, — однажды сказала она с грустью, — я боюсь потерять тебя. Он не ответил, но внутри почувствовал тупую боль. Он знал, что Пэнси права, что он медленно уходит в темноту, но не мог заставить себя выплыть на свет. Ночами он продолжал видеть ее. Снова и снова она всплывала у него в голове. Сначала мертвой на полу Мэнора, а потом — живой, теплой, улыбающейся. Эти образы смешивались в его сознании, заставляя его задыхаться от отчаяния. — Я не могу… — шептал он в темноту, прижимая руки к вискам. — Я просто не могу больше. Но каждое утро он снова просыпался и вновь тянул свое жалкое существование, ненавидя себя, Беллатрису и весь этот мир, который продолжал идти вперед, не замечая его боли.

Спустя семнадцать недель после ее смерти.

Пэнси тихо вошла в гостиную. Сердце стучало так громко, что казалось, оно заглушит даже самый громкий крик. Ее взгляд сразу упал на Драко. Он сидел на холодном полу, прямо там, где когда-то была убита Гермиона. Он выглядел болезненно: волосы были растрепаны и спутаны, будто он не трогал их несколько дней, одежда — мятой и пыльной, как будто он давно забыл о себе и своем внешнем виде. Его лицо было бледным, с глубокими синяками под глазами, кожа казалась слишком тонкой, и через нее виднелись сосуды, а губы были пересушенными и треснувшими. На руках и лице виднелись мелкие царапины, словно он невольно рвал кожу, пытаясь таким образом выплеснуть боль. Одновременно безумный и пустой взгляд Драко был как разбитое стекло: сломанный, израненный, отражающий лишь внутренний хаос. Казалось, что каждая клетка его тела была разорвана на части невидимыми когтями. Его плечи были сгорблены, а грудь будто сдавлена невидимой тяжестью. Он был не похож на живого человека. Его губы шевелились, произнося слова, которых Пэнси не могла сразу разобрать. Она замерла, прислушиваясь к его тихому голосу. — Как твое имя? — прошептал он, обращаясь к пустоте. — Тебе было больно? — он повернул голову чуть в сторону, будто ожидая услышать ответ на свой вопрос. Но в комнтате было тихо. Слова, обращенные к невидимому существу, звучали одновременно мягко и страшно. Пэнси почувствовала, как по коже пробежал холод. Она посмотрела на него с растущим ужасом. Это был не Драко, которого она знала. Это был кто-то другой. Черная дыра боли и безысходности, которая наконец затянула в свою пучину его разум. — Почему ты молчишь? — голос стал резким, почти пронзительным. — Ты ведь должна говорить… Ты должна была сказать мне… У нее перехватило дыхание. Сердце билось слишком сильно, готовое вот-вот выпрыгнуть из груди. Она не понимала, насколько глубоко он ушел в свое безумие, и страх сдавливал ее тело, превращая конечности в ледяные глыбы. — Ты была просто тенью, — продолжал он, сжимая челюсти так сильно, что на скулах заходили желваки. — Без имени. Без лица. Без права на существование. Пэнси не выдержала и осторожно заговорила: — Драко? Что с тобой? Он повернул голову, и она замерла: ее встретил пустой, ледяной взгляд. Это был взгляд человека, который уже ничего не чувствует. — У нее больше нет имени, — произнес он тихо, как будто бросая приговор самому себе. — Ее больше нет. Я забыл ее. Слова яростно ударили по лицу, и Пэнси задрожала. Она почувствовала, как тяжелый ком застрял в горле. На глаза навернулись жгучие слезы, размывая и без того тусклую картинку. Она не выдержала и позволила слезам вырваться наружу. — Драко… — дрожащим голосом прошептала она, — это конец? Он лишь молча смотрел в пустоту, и в его глазах уже не было ничего человеческого. Пэнси поняла: его душа начала уходить в бездну, и это было страшнее всего.