Кибела

"Иди на священный холм вечного города и не страшись ничего." Джефф Эрнстманн, хмыкнув себе под нос, выбрался из такси и осмотрелся. После долгого, почти безвылазного существования в Вавилоне-2, где из видов были лишь стерильные коридоры внутри и ночная пустыня снаружи, Рим с его пышной зеленью, вычурными фасадами и праздными толпами людей казался другим миром. Давно забытым и оттого непривычным. Не менее непривычным казался и сам повод для его приезда. В приглашении от Святого Престола, направленное лично ему, писали о необходимости встретиться двум мирам за одним столом. Мир находится на стыке науки и религии, как никогда раньше, писал понтифик, и поэтому стоит всем неравнодушным к будущему собраться вместе, чтобы общими стараниями проложить путь к свету. Эрнстманн находил эти слова невероятно ироничными. Особенно в контексте приложенной к ним печати в виде тройной короны со скрещенными ключами — точно такой же знак он увидел у обнаруженного не в то время и не в том месте засланного шпиона, уже мертвого. Вывод напрашивался однозначный: ученого намеренно заманивали в Ватикан. Оставалось только понять, что именно они успели узнать и что пожелают заполучить.

***

Ко дворцу святого Петра его пропустили молча. Никаких вопросов, никаких проверок, даже пустых формальностей. Как будто бы все не только прекрасно понимали, кем он является, но и знали наперед, что его ожидает. Хваленый голос интуиции, его личный ангел-хранитель, молчал тоже. Это, волей-неволей, заставляло насторожиться. Все в той же тишине перед ним возник солдат швейцарской гвардии. Не представившись, жестом указал следовать за ним. Эрнстманн оглядывался по сторонам, пытаясь запомнить маршрут, повороты, какие-либо ориентиры. Задумавшись и непроизвольно ускорив шаг, чуть не налетел на своего провожатого. Гвардеец остановился около низкой двери, ведущей в темноту, и чуть склонил голову в почтении. И этот жест, и немое приглашение зайти чувствовались одновременно торжественно и угрожающе. Но, подумал про себя ученый, разве не всегда была церковь такой? Нагнетающей ради собственного возвышения.  Он даже не удивился, когда услышал, как за ним закрыли дверь с внешней стороны. Помещение, в которое зашел Джефф, чувствовалось очень древним: полустертые росписи на грубых стенах, низкие, черные от копоти потолки. Стоящие на всевозможных выступах и выемках в стенах свечи давали достаточно, но все же, не слишком много света.  — Приятно видеть, что вы приняли приглашение, господин Эрнстманн. Молодой человек, слишком молодой для того, чтобы быть служителем высокого чина, поднялся с грубо вытесанной в камне скамьи. Вслед за ним поднялись еще три фигуры в похожих, но не одинаковых рясах. — Едва ли вы знаете меня — я лишь камерарий при Его святейшестве. Фигура довольно скромная, в отличие от вас. — К чему это самоуничижение? — недовольно скривился Эрнстманн, — насколько мне известно, пробиться на такую должность весьма непросто. — Скромность — одна из первых добродетелей Господа нашего, — натянуто улыбнулся камерарий. — Впрочем, стоило от вас ожидать подобной прямоты. В таком случае, мы будем прямы в ответ. Ученый лишь вопросительно посмотрел на своего собеседника. — Вы действительно совершили чудо, господин Эрнстманн, когда смогли... удержать ангела. Мы, люди, давно пытались приблизиться к божественной природе. Пытались даже воссоздать ее, как, например, ваши коллеги из ЦЕРН. Они тогда объявили, что создали антиматерию, частицу Бога. Впрочем, это вы наверняка знаете и так.  Эрнстманн молча кивнул. — В любом случае, все эти изыскания, так или иначе, оставляли некоторый простор для сомнений. В вашем случае сомневаться не приходится: люди видели ангела, видели чудо воскрешения. Вас можно считать новым Спасителем человечества. — Пока что эти восхваления напоминают газетные заголовки, — заговорил наконец ученый, — вы правы в том, что я действительно хочу помочь людям. В рамках своих способностей и возможностей. Но я не понимаю, зачем вы все это пересказываете мне сейчас. Юноша в рясе натянуто улыбнулся, но в глазах его сверкнуло хитрое самодовольство. Так смотрит человек, знающий постыдную тайну, и прикидывающий, когда ее возможно будет обнародовать. — Вы же понимаете, господин Эрнстманн, что Церковь едва ли разделяет ваш взгляд? Они считают, что ваши дела нечисты, и сами вы существуете, чтобы как можно скорее приблизить конец света. Поговаривали даже об анафеме. — По их мнению? — хмыкнул Джефф, — их мнение довольно предсказуемо. Но странно слышать такое отчуждение от Церкви от ее непосредственного представителя.  Теперь молодой камерарий улыбался уже открыто. — Мы действительно смотрим на все происходящее иначе. Мир изменился, и я, как и собравшиеся здесь представители новых течений нашей веры, считаем неправильным слепое повторение устаревших и множество раз переписанных догматов. — Мы не считаем неправильным нахождение ангела на земле, — подал голос один из священников, стоявший чуть поодаль, — напротив, он действительно же снизошел к нам! Но он может же, например, напрямую выслушивать молитвы людей. — Истинно так, — продолжил камерарий, не отрывая взгляд от Эрнстманна, — он получит свое место у Святого престола земного. А вы, например — признание своего вклада в его явление. Вечное. Юноша провел рукой по воздуху, как бы очерчивая нимб над своей головой. — Вы встанете в один ряд с первыми последователями Господа. Как Иоанн Богослов, ведомый ангелом, сотворил свое Откровение, так и вы... Негромкий, но все еще неуместный смех заставил его осечься, с недоумением посмотрев на ученого. — Хороши же вы в своей вере, раз продаете святость, как базарные торговцы! — гаркнул Эрнстманн, — подумать только, предлагаете менять реального ангела на придуманный вами же нимб. Все, что вы способны сделать — это придумать ему красивую расписную клетку из хрусталя и золота, где будете показывать его, как диковинную экзотическую птицу. Сейчас он хотя бы ощутимую пользу приносит. Реальную. Не сочиненную ради того, чтобы заменить одних людей у приходских кормушек на других. — Я полагаю, — тихо, стиснув зубы, проговорил камерарий, — это значит, что наше предложение вам неинтересно? Но тогда у нас есть другое. На каменный стол легла небольшая размытая фотография. Несмотря на все ее дефекты, на изображении легко распознавалось похожее на человека существо, затянутое ремнями. С крыльями, растущими из головы. Они уже знали про его ангела. — Кто-то, конечно, избавил нас от глаз и ушей. Но перед этим кое-что нам успели передать. Что-то, что позволяет применить к человеку, посягнувшему на превосходство над Богом, связавшемуся с лукавым, отдельные меры. Под рясой камерария блеснул металл, он замахнулся зажатым в руке кинжалом. Но Эрнстманн, не особо даже задумываясь в этот момент скорости своей реакции, перехватил того за запястье и со всей силы вдавил клинок в противника, лишь после понимая, что проткнул ему горло. Кровь забрызгала темные ботинки Эрнстманна. Юноша же упал на каменный пол, и в этот миг содрогнулись своды темного зала.

***

"Ко Мне вы взывали в ночи, и из ночи гряду Я. Жаждали власти, богатств и мира познанье." Сам воздух в помещении стал будто бы гуще, тяжелее, темнее. Ни одна свеча не потухла, но будто бы весь свет ушел из их пламени. "Воздвигли себя на престолы превыше земных, и в царстве пьянели. Уверовав в ваши щиты, о клинках позабыли." Аромат цветочных масел смешивался с копотью смолы. В клубах дыма на стенах проявлялись фигуры — звериные и человеческие, плавные и острые, все по-своему искаженные. "Врученное прежде давно уже стерто, истлело. Вновь обретенное принято ленно, как дань." Послышался истошный крик, и Эрнстманн увидел, как один из неназванных священников, тучный телосложением, продолжая сдавленно кричать, зубами отрывал куски мяса от своих рук. "Увидев себя в глазах паствы, о себе помышляли. Застлали себе пеленою из зависти взор." Сдавленные хрипы доносились с другого конца зала, где двое других покатились в нелепой с виду драке: они выдирали друг у друга остатки волос, раздирали одежду. И, так уж вышло, что они одновременно уцепились за выступающую каменную плиту, и та задавила их. "Один лишь из всех, отмеченный Мною, остался. И горе ему, кто не чтит поднесенное Мной." Что-то холодное, сильное, живое сдавило Эрнстманна, не позволяя пошевельнуться. Острые зубы впились ему в шею, будто впрыскивая холод в его тело. Он стоял, вкопанный, парализованный, и мог лишь смотреть.

***

Он видит колесницу, запряженную львами, сносящую все на своем пути. Он видит корчащиеся, беснующиеся тени на стенах. Он видит звездное небо на месте низкого потолка, и огромную светлую фигуру, возвышающуюся над всем. "С давних времен возвели вы Меня на трон мирозданья. Не сотворенного, но отделенного, вечного." Его голову короной украшают крепостные стены. Белоснежное одеяние опоясано золотом, все тем же золотом украшены руки. Широким плащом стелятся переливчатые светлые сломанные крылья. "Меняются боги и люди, но Я остаюсь. Последним во времени мира Мое станет слово." Эрнстманн с невероятным по собственным ощущениям усилием тянется рукой к чему-то, что обвило его шею, и осознает, что держит в руке заостренный с одного конца скипетр в форме змеи. Переводит взгляд на Того, Кто стоит перед ним на колеснице. Кто с интересом наблюдает за ним Своими светлыми глазами. "Впряжены львы, и скипетр Мой обретен. Но лишь одному дано будет их удержать." Острие скипетра пробивает голову бездыханного камерария, и белый подол ткани окрашивается красным. Снова. Эрнстманн, красный от брызг чужой крови, с ярким, необузданным огоньком в глазах, делает шаг навстречу. — Кто Ты сейчас? — Я — предначальный покров этого места, обагренный во славу Мою. Ибо стены новые ставились над Моими, и святыни их на камнях Моих сотворены. Крыльями мягко касается плеча человека померкший свет. Склоняется, принимая скипетр в руки, и улыбается. — Ты отнял жизнь во славу свою и Мою. И избрание Мое лишь утвердил. Ибо сказано было Мною, что найдешь Меня на священном холме вечного города. Тихим перезвоном звенят золотые листья, венчающие его голову. Сладким вином чувствуется первый вестник зари на губах.

***

Эрнстманн вышел на улицы Рима уже после заката солнца. Длинное темное пальто достаточно хорошо скрывало разодранную окровавленную одежду и следы чужих укусов. Его снова никто и ни о чем не спрашивал. Кажется, даже не смотрели в его сторону лишний раз. Он все еще чувствовал мягкие перья, осторожно укрывающие его. — Господин Эрнстманн? Не ожидал, что вы тоже решите приехать заранее. Знакомый голос прозвучал слишком уж неожиданно и близко, и ученому потребовалась секунда-другая, прежде, чем он сообразил, кто вообще к нему обращался. — А, здравствуй, Луи. Тебя, как всегда, прислали представлять ЦЕРН? Мужчина вдруг недоуменно глянул на собеседника. — Заранее? В приглашении стояла сегодняшняя дата. Впрочем, с них станется что-то перепутать. Луи только пожал плечами в ответ. — Какая разница? Сейчас, возможно, вся конференция может вообще отмениться. Понтифик, ее инициатор, умер несколько часов назад. Эрнстманн машинально кивнул, пытаясь в голове своей сопоставить эту новость и недавно произошедшее. — Еще и часть кардиналов пропали без вести. И камерарий. В общем, без нас сейчас забот хватает. Легкий ветер прошелестел по опустевшей улице. И Эрнстманн мог поклясться, что услышал в этом шелесте тихий смех. — Мы можем и подождать, разве не так? — хохотнул ученый, — и пусть победитель их конклава потом рассуждает нас.