Провокация

Да уж... вот так команда: он, Берхард, Уильям, и кажется должна Варшава присоединиться. Пьеру чуть ли не весело с унылых лиц коллег после 9 мая. И ладно Берлин — с ним все понятно, но вот Уильям?... Неужели так не рад видеть своих любимых коллег? А может дело в том, что у него есть какие-то супер-мега-важные дела от которых его оторвала эта поездка в Киев? Ладно, ему не слишком интересно, почему у Лондона лицо такое будто он сам, Пьер, уже сделал тысячу вещей которые его выводят из себя, а ведь они только пожали друг другу руки и перекинулись парой слов, но кажется и этого вполне достаточно. Обменявшись взглядами с Макроном, француз пока молча проводит время, да и не только он: Берхард хмуро что-то ищет, вероятно свои таблетки, а Уильям наконец-то смягчает выражение лица, когда ему принесли чай, правда все еще выглядел недоброжелательно. К слову о немце... Он выглядел значительно спокойнее, чем в прошлые встречи. Видимо его более чем устраивал Мерц на посту канцлера Германии. Выдохнув, Пьер подпирает щеку кулаком и закидывает ногу на ногу, слушая разговор политиков, пока поляки еще не пришли. Говорили о всяком бреде, местами обговаривая свои мысли насчет всей ситуации, но, конечно, ничего путного не было. Париж даже позавидовал Уильяму и тому, что тот может пить чай, потому что вряд ли Парижу сейчас кто-то принесет хорошего вина, пусть даже самого низкоградусного, ведь сидеть и ничего не делать, в ожидании еще пары человек, даже с их выдержкой столиц, было иногда проблематично. Берхард заканчивает свои копошения, чего де Сенье даже не замечает, правда безуспешно, но дисциплина не дает встать и уйти, поэтому он лишь тихо выдыхает и сцепляет пальцы в замок. По внешнему состоянию и не скажешь, что у того сейчас наиболее частая тревожность, даже наоборот, однако он далеко не спокоен. Пьер реагирует лишь когда его кто-то пинает под столом и, в поисках виновного, он замечает Берхардовское состояние, тяжело вздыхая. Политикам абсолютно плевать на них троих, у них там большие планы, но это даже хорошо — он может спокойно найти у себя небольшой блистер с таблетками Шпрее, которые с недавних пор были у Пьера по чистой случайности. Конечно, у самого Берлина транквилизаторы посильнее этого, но раз так вышло, то ничего не поделать. Столкнувшись взглядом с Темзендом, он без лишних слов и объяснений передает немцу таблетки, неотрывно смотря на британца. Он почти усмехается, когда видит в зеленых глазах тоску от всего происходящего, и решает нарушить правила первым — встает и уходит, сказав что скоро вернется. Пьер почти ощутил на себе прожигающий взгляд Уильяма за неприкрытую и наглую ложь: скоро у последнего будет возможность сказать ему все оскорбления. Лондон не уйдет пока не допьет свой чай, а Берлину бы сначала унять дрожь в руках, а потом уже идти на поводу у этого дьявола во плоти: с этим титулом были согласны все, кто хорошо и давно знал Париж. Впрочем, сам Пьер был более чем весел и доволен подобным оценочным суждениям. Это куда лучше, чем пустые мечтания и разочарования, из-за которых придется еще один реабилитационный центр открывать, где будут давать поддержку и моральную помощь всем тем, кто в нем разочаровался. Будто японцев не хватает с их тягой к его идеализации и пустым фантазиям. Кажется, отсутствие Парижского воплощения почти не заметили, по крайней мере Берхард не замечал чтобы это кого-то взволновало, поэтому даже вникать в разговоры не стал: и во время визита, и уже в Германии успеет наслушаться речей Мерца касательно этого всего. Прикрыв глаза, он чуть ерошит волосы и тревога внутри даже сходит на нет, что радует, ведь таблетки, которые он пил ранее, могли и не подействовать. У него все это началось еще пару дней назад, а сам День Освобождения дался ему невозможно тяжело, но винить мог только себя, этим лишь усиливая общее состояние и, конечно, подпитывая внутренние переживания, скрытую, подавленную агрессию. Потерев переносицу, он косит взгляд на Уильяма, стоит только услышать тихий звон дорогой керамики: чашку осторожно, по всем правилам этикета и хороших манер, ставят на блюдце. Тот выглядел не лучше, только вместо тревоги — раздражение, и Шпрее даже знает как "имя" этому чувству. Думать о том, что там снова придумал Пьер, совершенно не хочется, ведь это все равно произойдет, а они — невольные участники его пьес, называемые Лондоном "клоунадой" в последнее время. Британец смотрит в ответ, до противного снисходительно, но ариец уже успел привыкнуть к тому, что это просто изъяны характера, который строился слишком долго, на смертях и разочарованиях. Как и у всех столиц, но про это старается не вспоминать, пока тот не конфликтует с ним. Негласно договариваются и выходят под предлогом не мешать безусловно важному разговору глав государств. Стоит двери закрыться и Берлин облегченно выдыхает, пока Уильям сразу направляется к Парижу. Последний, судя по всему, стоял тут и все ждал этого момента. Шпрее подходит ближе, лишь когда давние и заклятые враги прекращают свой — шуточный, по мнению француза — конфликт. Все трое ведь понимают, что есть что-то намного интересней, чем очередное обсуждение этой войны. Будем откровенны — она им надоела, и больше всего из-за того сколько пришлось вложиться и сколько беженцев принять, над чем сейчас Берхард задумался совместно с еще парой столиц Европы. — Ох... и почему же ваши лица такие унылые? Неужели больше не нравится помогать Дмитрию? — Пьер опирается плечом на стену и коварно улыбается, — А может быть, я просто- — Пьер, заткнись. Или это каждый раз обязательно делать кому-то из нас? — огрызается Лондон и хмурится, схватив того за ворот рубашки. Прекрасное лицо Парижа ему успело надоесть, хотелось чтобы там появилось хоть что-то кроме самодовольства. Он резко тянет и Париж сам отрывается от стены, схватив Уильяма за запястье. Берхард даже на секунду думает о том, что надо будет их разнимать, но в итоге лишь устраивается за спиной француза, положив ему руки на внешнюю сторону бедер, не заметив явных предпосылок к драке. Происходящее каждый раз — сплошная комедия, на которую все трое готовы, правда сейчас их могут легко найти и тогда, наверное, как минимум у двоих представителей возникнет вопрос о том, на чем строятся политические и экономические отношения с Францией. Будет забавно для самого Парижа, но не для Берлина и Лондона уж точно. Кто знает, возможно именно в таком случае и начнут появляться громкие заголовки с их именами. Он бы пошел на это, только бы увидеть недовольное лицо Уильяма, но не станет, понимая все риски. — В этом здании есть менее открытые места? — спрашивает Шпрее и осматривает де Сенье со спины: все же мало верилось, что тот не успел сходить и осмотреть этот этаж, пусть и бегло. Париж неоднозначно кивает и отпускает руку британца. — Есть, а что? Уильям вздыхает в отчаянной попытке не дать ему по лицу и сдержать поток гневных слов. — Действительно... Это же прекрасная идея заниматься такими непотребствами тут. — он хмурится и указывает на дверь, за которой все еще общались их представители, выплевывая последние слова — Я знал, что у тебя нет стыда, но чтобы до такой степени... Берлин все же не сдерживается и прыскает со смеху, уткнувшись куда-то в макушку Пьера, пока Уильям скашивает на него убийственный взгляд. — Мне просто показалось это прекрасной идеей доказать наше плодотворное сотрудничество, — Пьер спускает одну ладонь на руку немца, а второй касается груди британца и кокетливо улыбается, — А то вдруг у Англии, и твоего премьера лично, возникли сомнения в этом из-за твоей кислой рожи на всех собраниях, где есть я. Лондону остается только закатить глаза и ждать момента, когда Париж даже стонать нормально не сможет, что уж там говорить свои едкие замечания. К слову, этот момент совсем близко, потому что де Сенье берет их за края пиджаков и ведет за собой, в какое-то помещение, очень похожее на их прежнее место нахождения. Правда, интерьер все же кое-чем отличается, но это не волнует никого из них, когда дверь закрывается, а Париж отходит к столу и садится на край, выставив руки назад. Берхард, вопреки своим задаткам перфекционизма, снимает пиджак и небрежно бросает на одно из кресел, подходя ближе и располагаясь между чужих ног, в то время как Уильям лишь тяжело вздыхает и еще раз окидывает комнату изучающе-скучающим взглядом. Француз скидывает с себя пиджак и даже не заботиться о том, куда кидает его. Это вообще не самая лучшая идея, но тем и хороша, возбуждающа. Берхард подходит ближе и хватает его за предплечье, резко отрывая от стола и притягивая к себе, а Парижу и нравится, он проводит пальцами по чужой рубашке и цепляет верхние пуговицы, предварительно ослабив галстук. Сзади подходит Уильям и залезает руками под его пиджак, сжимая чужую талию в своих руках так, что у Парижа доносится шумный выдох. Обвив своими руками шею Шпрее, он встает на носочки, чтобы дотянуться до чужих губ и утянуть немца в поцелуй, пока на затылке ощущалось чужое дыхание и сухие поцелуи. Париж почти ощущал как оба пытаются присвоить его именно себе и ему это нравилось. Прикрыв глаза, он довольно мычит, стоит немцу переложить руки на его ягодицы, перекрещиваясь с руками Лондона. Тот, стоит заметить, делает что-то из ряда вон выходящее и вульгарное: Пьер даже дергает бедрами навстречу, когда тот скользит одной из рук к паху, задевая ремень. Оторвавшись от мокрых губ арийца, он довольно проводит языком по своим и поворачивает голову в сторону, едва приоткрывая глаза. Смотря на недовольного Уильяма, поворачивает в сторону лишь слегка и цепляет руками чужой галстук, резко потянув и столкнувшись с чужими зубами в более резком поцелуе, чем до этого. На шее появляется первый засос и Пьер млеет от этой смеси грубого поцелуя и того, как рука Берхарда впутывается в его волосы, сжимая, но не натягивая. На секунду разорвав поцелуй, француз перекладывает одну ладонь на затылок немца, пока Уильям берет его за подбородок и забирает главенство в поцелуе, кусая за нижнюю губу. Это даже дезориентирует его, но такой Лондон ему нравился не меньше, чем прежний. За короткое замешательство Берхард уже успел расстегнуть пару пуговиц его рубашки и распустить галстук, спускаясь мокрыми поцелуями куда-то к ключицам. — Что-то случилось? Обычно ты целуешься куда лучше, Сенье. — усмехается Лондон, когда отстраняется от пухлых губ Парижа. Тот смотрит как-то удивленно, шумно вдыхая после долгого поцелуя, — неужели теряешь хватку даже в этом? Пьер наконец-то строит язвительное выражение лица и закатывает глаза, дергая за чужой галстук, стоило Темзенду отпрянуть. — Знаешь ли, трудно справиться сразу с дву-у-у — он растягивает гласные и стонет на резкий укус, гулко сглатывая, — Ха-а... с двумя придурками сразу... — Придурками! Мне казалось, ты тут один такой. — Придурками.. — тише Уильяма говорит Берхард и ударяет по чужому бедру, — кажется, я начинаю понимать почему англичане так не любят французов. — И прикрывает глаза, зализывая укус, пока де Сенье возмущенно вздыхает, а вот Уильям более чем довольно заменяет его руку своей в чужих волосах и тянет чужую голову назад. — Как прекрасно, хоть кто-то начинает понимать, какой же ты подлец, трус и плут... — Уильям шепчет ему на ухо и проводит носом за ним, — даже удивительно, не правда ли, Пьер? Парижское воплощение лишь стонет в ответ, потому что это — подлость и нечестная игра! Хочется возмутиться, но рука на паху сжимается, как и та, что была на его бедре. Казалось бы... Уильям и Берхард явно недолюбливают друг друга, но каким-то чертом против него с радостью встали на одну сторону, не давая и шанса. С другой сторону, конечно, это все он и начал, но да так Пьер намеревался им после высказать все, возможно даже не лично. Руки немца слегка спешно расстегивают его ремень и ширинку брюк, подцепляя пуговицу в последний момент, пока Уильям ныряет в чужой карман и даже не удивляется, нащупав там небольшой тюбик со смазкой. Убрав лубрикант на стол, Темзенд залезает рукой под чужие брюки, проводя по округлой ягодице, Шпрее же скидывает брюки до колен, где они съезжают сами. Париж лишь хмыкает неоднозначно и опирается ладонями в плечи Берлину, наклоняясь ближе и прогибаясь в пояснице. Вскоре к брюкам спадает и нижнее белье и де Сенье добивают окончательно: на бедре покоилась рука британца, а он сам покрывал шею француза поцелуями и редкими засосами; Берхард же сжал пальцы в кольцо на возбужденной плоти, пальцами второй руки залезая под рубашку. Томно воздохнув, Пьер сам поддается к руке Шпрее, потому что тот безумно медлил, прямо выводя на чувствительность. Недовольно опустив взгляд вниз, он молча разувается и скидывает с лодыжек и брюки и боксеры, после чего сильнее вцепляется в плечи Берлина, поскольку Уильям поднимает одну из его ног, держа где-то под бедром, но плавно ускользая под колено. Холодный воздух заставил поежиться, а давление пальцем на уретру — ахнуть. Зажатый между двумя своими "коллегами", которые до сих пор одеты, Пьер к тому же ощущал себя крайне открытым. Они и правда начинают делить его меж собой, когда Берхард расстегивает верхние пуговицы и обнажает его ключицы и плечи. Вскоре там появиться россыпь укусов и засосов, но это не так важно, как то, что де Сенье теряется в ощущениях. нет, бесспорно, у него огромный опыт в подобных вещах, но одно дело, когда ты получаешь удовольствие в компании одного чего, другое же дело, когда находишь между двух огней, и оба отказываются уступать. Берхард так же держит чужую ногу, но под бедром, сжимая внутреннюю часть, потом там останутся красные следы как минимум. В то же время он обводит пальцем головку члена, собирая капли предъэякулята, после чего поднимает руку и проводит склизкими пальцами по губам — Пьер сначала чуть морщит нос, а потом все же пропускает пальцы в свой рот, вылизывая их. На языке остается неприятный привкус, про который он забудет как только Уильям вспомнит про свое обещание заткнуть его. Подняв взгляд, берет по костяшки, старательно проводя между пальцев и вызывая крайне положительную реакцию у немца. На последок, когда Берхард вытащил фаланги пальцев из горячего рта, Пьер размашисто проводит языком вдоль ладони и растягивает губы в лисьей улыбке, слыша тихое цоканье на ухо: Уильям, верно, устал закатывать глаза. За спиной слышится щелчок и француз машинально переводит взгляд на стол, где уже нет тюбика смазки. Он слышит тихие хлюпающие звуки и выдыхает, стараясь расслабиться, что выходит неплохо, но Уильям все равно говорит ему об этом, проводя двумя пальцами между ягодиц. Опустив голову вниз, де Сенье сдерживает всхлип от стимуляции с двух сторон и сжимает руки в кулаки, ощущая как в него входят сразу по костяшки: Уильям, по всей видимости, даже не сомневался в подготовке Пьера. Хотя, чего скрывать — пальцы вошли плавно и без особых препятствий. В это же время Берхард нарастил темп, с которым двигал по горячей плоти, но быстро остановился, пережимая у основания, из-за чего Пьер заходится в разочарованном стоне. Посмотрев в чужие глаза, он понимает без слов и одну руку спускает с плеча, вынимая ремень чужих брюк и расстегивая. Вздрагивает, когда внутри Уильям задевает чувствительную точку и замирает, стоит тому начать давить туда подушечками пальцев. Ноги сводит дрожью, а в горле застревает пара стонов — мысленно Пьер проклинает и благословит заклятого врага и нынешнего любовника. Ему нужно быть тихим, потому что за стеной сидят как минимум Канцлер, президент и премьер, которым совершенно не обязательно узнавать о том, как Парижу — городу любви несколько иной, чем считается — хорошо ощущать на себе некое влияние главных составляющих власти Англии и Германии. Однако эти главные составляющие только и делали все возможное, чтобы вывести Пьера на крики и мольбы — медлили и дразнили, почти издевались над ним в четыре руки. Задушено выдохнув, шатен сперва не понимает: пальцы незаметно выскользнули из него, а руки пропала с возбуждённой плоти, вызывая и облегчение, и возмущение. Но еще больше его бесит это показательно-противное вытирание пальцев британцем о его бедро, к слову — нога уже опущена, что заставляет его задуматься о чужих намереньях. — Неужели вы уже все? — в привычной провокационной манере мурлычет Пьер и достает член Берхарда, успевая провести пару раз рукой по всей длине, прежде чем его оторвут от этого дела. За спиной он слышит как Уильям также избавляется от лишней одежды, точнее расстёгивает ее, — что, даже- Его резко поворачиваю лицом к британцу, от чего Париж не наигранно удивляется, но еще больше, уже пугается, когда Берхард его берет под бедра и поднимает, в итоге обхватив предплечьями, так, чтобы ноги были широко разведены. Вцепившись в чужие руки, он только осознает в каком положении и краснеет: перед ним Уильям, еще и так рассматривает француза, словно тот какой-то экспонат. Ахнув, он откидывает голову и ощущает себя не в своей тарелке — теперь с вызовом смотрел британец, когда обычно таким занимался он, Пьер. Взгляд чужих глаз цвета мяты, сейчас было трудно выдержать, но безумно заводил, потому что Лондон смотрел как победитель, как властитель на нового раба — эта мысль возбудила похлеще всякого наркотика. Берлин ситуацию не улучшал, трясь членом о чужую ягодицу и пачкая в предсемени. Оставалось лишь надеяться, что тут будут салфетки и у этих блондинов хватит ума не кончать внутрь. Вернув голову в исходное положение, он почти скулит от желания, а ноги приятно сводит от напряжения, когда холодная рука касается его возбуждения и проводит одним пальцем от головки до основания. Пьер поджимает губы, лишь бы не издать какого-то постыдно-скулящего звука на эти действия. Однако, когда тот обхватывает член рукой, француз не выдерживает и срывается на прерывистое мычание, одну из рук перенося на чужое запястье. Из его уст доносится умоляющее "Уилли!", которое, кажется, вполне могли услышать за стеной. — Расслабься, не бить же собираемся — говорит куда-то в изгиб чужой шеи Берхард и оставляет укус на видном месте, по крайней мере след от зубов будет выглядывать из-под ворота. У немца руки теплые, но сейчас казалось, что он прожигает ими его кожу. В контрасте с холодными прикосновениями рук казалось чем-то волшебным. Пьер млеет, чувствуя как ему под ягодицы ложится еще пара ладоней, сжимая и приподнимая так, чтобы обоим — не включая самого де Сенье — было удобно. Тому вскоре будет не до таких мелочей точно. — Пьер, сам же и оттягиваешь. — закатив глаза, Уильям проводит пальцами до ануса и давит на, колечко мышц, хмыкая. Конечно, вести себя так дерзко было прекрасно, вот только румянец местами выдавал его. Благо, Париж не в том состоянии, чтобы рассматривать его лицо. Прикусив нижнюю губу, француз хмурится и смотрит на Уильяма, все же расслабляясь и опуская взгляд вниз, смотря как плавно пальцы входят в его нутро, но быстро покидают его. Лондон вновь выдавливает на пальцы лубрикант и переглядывается с Шпрее, перед тем как подойти ближе и взять члены в свою руку, проводя пару раз и пачкая в смазке. Париж, в моменте, заменяет его ладонь своей и, в отместку за их "игры", давяще скользит центром ладони по головкам, но потом направляет члены в себя. Первым проскальзывает Берлин, но лишь наполовину, за ним и Лондон, пока Париж жмурится от приятного, пусть и местами болезненного, растяжения. Глаза сами собой закатываются, пока шатен пытается нормально вдохнуть и не зайтись в гортанном стоне, но в этот же момент глубже проталкивается Берхард. Пьеру приходится зажать рот рукой, но помогает мало чем: он заходится в мычащем стоне, поджимая пальцы на вытянутых ногах. Наполненность сводит с ума, особенно учитывая то, что оба члена давили на стенки и доходили до простаты, от чего у Парижа вырывается судорожный и тихий стон. Самое ужасное для него самого то, что весь контроль над ситуацией далеко не в руках Пьера, что сначала напрягало, однако мысли его покинули с первыми толчками Берлина и Лондона, которые будто специально хаотично двигались, создавая наиболее интенсивные ощущения. Чужой выдержки хватает ненадолго — Пьеру чувствительность впервые кажется чем-то излишним, потому как он кончает позорно быстро, изливаясь прямо на край рубашки. А это только начало. Из рта чуть не вырвалось "merci", когда Уильям благосклонно не расстегивает чужую рубашку полностью, откидывая края в разные стороны. Взгляд из-под линз очков сразу цепляется за пару шрамов на чужом торсе и британец не может себя сдержать — проводит пальцами по рубцам, постепенно поднимаясь к груди, где вектор внимания смещается на аккуратные соски. Уильям проводит пальцами по одному из, задевая и потирая, от чего у де Сенье идут приятными волнами мурашки, но после наклоняется к чужой груди головой и размашисто проводит языком по слегка покрасневшей горошине, параллельно наращивая темп внизу. Решив сделать свое положение более устойчивым, француз закидывает одну руку назад, приобнимая немца на шею. Повернув голову, он на автомате впивается в чужие губы быстрым и страстным до укусов поцелуем, глуша стоны и царапая чужую лопатку сквозь ткань рубашки. Гиперчувствительность после первого оргазма сводит его с ума, просто потому что все движения внутри отдаются слабостью и дрожью в конечностях: он едва тормозит в поцелуе, когда кто-то в очередной раз попадает по простате. Париж разрывает поцелуй всего на миг, оставаясь с высунутым языком, от которого шла ниточка слюны, прежде чем вновь целует Шпрее, теперь стараясь забрать главенство, но его успешно отвлекает Лондон своим горячим языком. Он совсем не сопротивляется, когда оттягивают за волосы и, оторвавшись от груди, уже мокрой из-за особого внимания к ней британца, Темзенд сливается с ним в поцелуе. Уильям целует грубо, настойчиво, ревностно, будто все это неправильно только потому, что шатен может принадлежать только ему. А у Пьера голову ведет кругом и мир расплывается перед глазами, предвещая второй оргазм: ему и мало, и слишком много одновременно. Звонкий удар по внутренней части бедра добивает его состояние до идеала и Париж кончает во второй раз, несдержанно всхлипывая, и судорожно, неосознанно по большей части, пытается свести дрожащие ноги. Сжимаясь внутренне, столица ощущает, как следом за ним кто-то еще кончает внутрь, а может быть и оба сразу, выходя после и заставляя семя стекать по бедрам и капать на пол. Он даже не заметил, в каком именно момент Уильям прервал их поцелуй, но сейчас Пьер мог спокойно вдохнуть разряженного воздуха вокруг, ловя звезды расфокусированным взгляд. — Сменим позу? — вопрос непонятно кому, но Лондон кивает на диван рядом, соглашаясь с чужой идеей без лишних слов. Берхард хмыкает и смотрит на то, как первый садиться с одного края, думая как лучше разместить податливого француза. Взяв Пьера на руки более удобно, Берлин подходит ближе и тот к тому времени уже слегка отходит, пусть и все еще заторможенно реагирует. Помогая тому лечь — ноги сейчас вряд ли будут нормально держать его, как и руки — после чего берет под животом и поднимает нижнюю часть тела, в то время как шатен едва приподнимается на руках, проводя языком по всей длине члена перед лицом. Уильям лишь наблюдает за ним, не сразу, но очень властно, положив ладонь выше затылка, еще не давя сильно, скорее просто подгоняя Париж. А тот излишне покорно берет за щеку и смотрит снизу вверх так... так по-блядски, что Уильям невольно смутился и задержал взгляд на чужих синих омутах, где что-то похуже чертей: в радужках нет блика, который когда-то давно был и сиял ярче многих звезд, порождая в этой синеве пожары и искры. Отведя взгляд, Темзенд поправляет очки и заставляет резко взять всю длину, от чего де Сенье издает странный кашляющий звук, но выполняет, опуская веки и надламывая брови. Берхард берет его медленно и плавно, едва ли не усмехаясь от хлюпающих звуков — опустив взгляд вниз и оттянув ягодицы в разные стороны он почти хищно улыбается: из чужого ануса едва вытекает сперма, выталкиваемая чужими толчками. Они, кажется, уже и позабыли о том, что могут кого-то смутить этим, но все трое предпочитали думать совсем о другом. Уже было плевать и на этот визит в Киев, и на то, что подумают президенты. Шпрее наклоняется и осыпает напряженную спину поцелуями, одну из рук перенося на возбужденную плоть Парижа: тот отзывается скулежом и двигает бедрами навстречу, млеет, когда чужая рука обхватывает и двигается хаотично. Француз снова смотрит на британца, так приторно-моляще, что Уильям невольно сглатывает и впутывает длинные пальцы в шоколадные локоны, задавая темп уже сам. Это приятно, даже слишком, когда Пьер несдержанно стонет прямо так, с членом в горле, пуская вибрации по эрегированному стволу. Лондону стоит больших усилий не застонать в голос вместе с этим плутом, когда сжимает волосы между пальцев и грубо давит на макушку, откидывая голову: головка уперлась в стенку горла, от чего вскружило голову. Сам Париж хнычет: рука немца сначала замедлилась, а после и вовсе остановилась, не давая кончить и слегка пережимая. Руками о сжал ткань брюк на ногах Лондона, уже даже не обращая внимание грубость — та лишь заводила его еще больше, изводя и доводя до края. У него ноги дрожат от малейшей ласки, а той сейчас было в избытке и единственное о чем он может подумать, так это о том, что он вряд ли сможет присутствовать на этом собрании или встрече, просто потому что после этого поедет в ближайший отель. Очень вероятно, что в сопровождении одного из блондинов, еще более вероятно — Берлина. У Уильяма просто лучше получится объяснить ситуацию, а Берхард его даже донести может. Но все эти мысли из него выбивает очередной, но более резкий толчок, попадающий ровно по простате и заставляющий его кончить всухую, от чего ноги разъезжаются и он почти давится: Темзенд вовремя оттягивает не соображающую головушку, заканчивая на чужое личико. Пьер тяжело дышит и едва реагирует, когда Шпрее выходит из обмякшего тела и кончает куда-то на красное бедро. Немец заботливо удерживает его в таком положении, не давая окончательно упасть на узкий диван. — О-ох... — довольно протягивает Берхард, еще раз смотря на измученного и откровенно затраханного, — Кажется, мы совсем позабыли о изначальной цели. — М-да, в таком виде он точно не поедет никуда. — Уильям говорит как-то осуждающе, — а даже если и поедет... — за молчанием слышится тяжкий вздох и он вполне себе прав: каким бы актером француз не был, но вряд ли без посторонней помощи сможет нормально передвигаться. Немного подумав, он спрашивает: — приведешь его в порядок? Думаю, за стеной более чем услышали наши... "развлечения". Стоит хоть как-то объясниться. — под этим имеет в виду то, что жирно намекнет всем троим, если поляки до сих по не пришли, чтобы держали язык за зубами. И, может быть, стоит отдельно намекнуть Макрону, что Париж вынужден по особым и очень важным причинам не присутствовать на этой встрече, тот ведь не глуп и, если в хороших отношениях с Пьером, должен будет понять и так же прикрыть столицу весомыми объяснениями. Берхард лишь кивает в ответ.