for all the perfect things i doubt

Эван Бакли действительно хорош в постели. Иногда он жалеет, что это так. Дело не в том, что ему не нравится секс — нравится. Может, даже слишком. Почти наверняка слишком. Но у него достаточно осознанности, чтобы понимать: чаще всего это не то, чего он действительно хочет.

***

Он теряет девственность в пятнадцать, и этот момент становится откровением. Неважно, что это происходит в тесном чулане на вечеринке, устроенной каким-то богатым придурком из его класса, неважно, что у него руки дрожат, а в животе порхают бабочки, неважно, что он понятия не имеет, что делает. Потому что всё, о чём он может думать — его трогают. Его грудь, шею, руки, волосы — его трогают и хотят, и это разжигает в нём огонь. Он почти плачет, потому что так сильно нуждался — не в сексе, не в оргазме, а просто… в прикосновениях. Когда он позже возвращается домой, в большой, пустой дом из нержавеющей стали, мрамора, холода и одиночества, он ложится спать, вспоминая горячие поцелуи, кожу, прижатую к его, и думает— О. У меня может быть это. (Может это не объятия, переплетённые руки или пальцы, перебирающие его волосы, но это бесконечно лучше, чем ничего) Так что… Бак много занимается сексом. Он аккуратен, осторожен, не забывает о защите, и ему нравится думать, что он хорошо относится ко всем своим партнёрам. Но у него действительно много секса. И через некоторое время все встречи сливаются в одну, и это— — Что тебе нужно? — Тебе нравится? — Так хорошо? Скажи, что хочешь меня, скажи, что я тебе нужен, скажи, что я хороший, я хочу быть для тебя хорошим, мне нужно быть хорошим, пожалуйста… — всего лишь встречи. Разовые. — Эван? С ним весело, но он не совсем подходит для отношений. — О… На самом деле я не ищу ничего серьёзного. — Детка… мы оба знали, что это ничего не значит. Никто не остаётся. И несколько лет Бак думает, что если он просто будет достаточно стараться, достаточно хорошим, если сможет снести кому-то крышу и довести его до действительно потрясающего оргазма, то, возможно… возможно, кто-то останется. Возможно, он сможет остановиться и завязать отношения, которых, как он позволяет себе признаться поздней ночью в остывающей постели, действительно хочет. Такие, где он сможет держать кого-то за руку вместо того, чтобы втрахивать в стену (или хотя бы в дополнение к этому). Такие, в которых он со временем, теоретически, сможет говорить о себе и просить то, чего хочет, в чём нуждается, не боясь, что другой человек сбежит. Да он был бы рад просто взять чью-то руку. Или обняться. Но если и есть что-то, в чём Бак абсолютно уверен — он редко получает то, чего хочет.

***

— У меня зависимость, — говорит Бак, и он видит, что Бобби ему не верит, чувствует, как его тошнит от того, как Бобби на него смотрит — разочарованно, с отвращением. Неважно, как часто он с этим сталкивался — бог свидетель, многие авторитетные фигуры в его жизни смотрели также — это всё равно заставляет его сгорать от стыда. Но. Это выталкивает его из порочного круга, в котором он застрял на долгие годы. Тревожный звонок, сирена. И если у него появится второй шанс, то… Он обещает себе, что не потратит его впустую. Бак не ожидает встретить Эбби. — Пожарный Бакли… — Я увидела тебя в новостях и хотела спросить… с тобой всё в порядке? Тот звонок, самый первый, переворачивает что-то внутри него — ему приходится собрать всю волю, чтобы не сломаться, не разрыдаться и не излить душу совершенно незнакомому человеку. Потому что впервые за долгое время кто-то спросил. Кто-то потрудился заметить, что он тонет. Бак немного влюбляется в неё просто за это. Просто за вопрос. Просто за то, что она захотела его задать. С Эбби всё просто. Легко сидеть на другом конце провода, быть губкой и слушать всё, что она говорит — её тревоги, разочарования, надежды. И возможно, это не на сто процентов обоюдно, но он не возражает. Приятно чувствовать себя нужным. Иметь кого-то, кто полагается на него эмоционально, а не только физически. Баку это нравится. Чертовски нравится. Хотя физическая часть всё ещё… ну… (Когда она впервые его обнимает, ему больно, он изголодался по прикосновениям, так сильно хочет… знает, что нельзя нарушать их хрупкие границы, но ему так хочется, так нужно… А позже, когда они созваниваются — Бак не собирался ничего делать, но он думает о «У тебя год не было секса?» и «Трудно чувствовать себя сексуальной, когда твоя мать умирает в соседней комнате» и… Так легко дать это, такую мелочь, и Бак не чувствует себя виноватым, когда Эбби задыхается на другом конце провода, а он тянется под одеяло, чтобы прикоснуться к себе.) Он не возражает. Даже когда они начинают по-настоящему заниматься сексом, это не так, как раньше. Лучше. Бак не чувствует себя опустошённым после. Нет необходимости сразу хватать разбросанную одежду и убегать, нет «Было весело, но не звони мне», есть только… смех, свет и любовь. Эбби позволяет держать себя за руку. Бак любит её за это. И разумеется… она уходит. — Это ещё кто? Дело в том, что Бак старается. Он очень старается не вернуться к старым привычкам после ухода Эбби. В конце концов, даже без неё, он больше не одинок, не совсем — у него есть 118-я, они вместе едят, смеются, и это чертовски похоже на семью, о которой он всегда мечтал, так что ему больше не нужно идти и трахаться с незнакомцами, чтобы что-то почувствовать. Он пытается стать лучше, выстроить более здоровое отношение к сексу и близости. А потом Бак впервые видит Эдди Диаса, и его накрывает настолько сильная волна желания, что он готов рухнуть на колени прямо посреди станции. Пиздец. Проще злиться. Быть агрессивным, язвительным, резким, строить из себя кого-то другого, даже если все, кто его знают, озадаченно хмурят брови. Потому что Эдди — не просто километры загорелой кожи и крепких мышц, к которым Бак хочет прикоснуться ртом — хотя это тоже, безусловно, но он ещё и… правда… хороший. Даже в спортзале, когда Бак прекрасно осознаёт, что ведёт себя как мудак, Эдди просто смотрит на него — «Слушай, в чём проблема?» и «Мы в одной команде» — как будто он удивлён, заинтригован и, возможно, подумывает перекинуть Бака через колено. (возможно, последнее только в голове Бака) Но к концу смены, после того как они вытащили из ноги жертвы гранату, а Эдди на протяжении всего процесса оставался спокойным, профессиональным и сосредоточенным, когда Эдди легко улыбается Баку, протягивает ему руку и говорит: «Я бы доверил тебе свою спину», Бак сдаётся. — И, эм, я бы доверил тебе свою, — отвечает он. Потому что он, очевидно, безнадежён. Только вот… Бак же не может спать с коллегой, да? Даже если Эдди чертовски горячий. И без обручального кольца. И у него есть невероятно очаровательный ребёнок, с которым Эдди так ласков, что, глядя на это, у Бака что-то происходит с сердцем. Но он не может спать с коллегой. Это не мешает ему делать другие вещи. Подходить достаточно близко, чтобы их плечи и руки соприкасались, зажигая его кожу. Позвонить Карле, чтобы она помогла Эдди с его проблемами, и Эдди посмотрел на него мягким, отчаянно благодарным взглядом, от которого у него что-то в животе переворачивается. Бо́льшую часть времени он делает это неосознанно, но Бак понимает — почему-то, как-то, но… он в ловушке. Следует за Эдди, как щенок, постоянно вибрируя заметь меня, заметь меня, не бросай меня, люби меня, хоти меня, скажи, что я хороший, я хочу быть хорошим для тебя, я мог бы быть таким хорошим— — Означает ли твоя влюблённость в Эдди, что ты наконец готов двигаться дальше? — спрашивает Мэдди однажды вечером, и Бак чуть не давится. — Эдди – мой друг. — Да, друг, с которым ты хочешь переспать. Так же известный как «влюблённость». Бак отворачивается и потирает затылок. — Это не… Я даже не думаю, что он… Дело в том, что он не знает, готов ли двигаться дальше. Часть его всё ещё поглядывает на дверь в ожидании, что Эбби вернётся, а другая часть считает, что с Эдди он совершает те же ошибки, что и с ней — отдаёт, отдаёт и отдаёт, хватается за соломинку, стремится к тому, что обречено остаться односторонним. Это рецепт катастрофы, но он не может остановиться. Мэдди поджимает губы, и Бак чувствует, как от неё исходят защитные вибрации старшей сестры. — Эван… будь осторожен, ладно? Я просто не хочу, чтобы тебе снова было больно. — Слишком поздно, — думает он.

***

Эдди женат. Эдди женат. Бак трахает в туалете бара репортёршу, которую едва знает. Так что он… очевидно, прекрасно справляется с этой информацией. После секса его подташнивает, он чувствует себя грязным, использованным… Что тупо, ведь это было его решение. Он этого хотел. Но, видимо, секс больше не ощущается так, как раньше. По крайней мере, с Тейлор. Вместо того чтобы унять зуд, он пускает мерзкие мурашки по спине, и Бак это ненавидит. (Она ему даже не нравится, вот в чём проблема. Она ему не нравится, и она хотела подставить 118-ю ради своей карьеры, и когда её ногти царапают спину — это больно, и не в хорошем смысле, и он просто… Она не то, чего он хочет. Она не тот, кого он хочет) Да. Он совершенно безнадёжен. Позже тем же вечером у Мэдди на диване — потому что он не может каждую ночь оставаться у Чимни — Мэдди касается его плеча и Бак послушно двигается, позволяет ей сесть и уложить его голову к себе на колени. Он чувствует себя так, будто ему снова десять, они вдвоём сидят в мамином шкафу и мечтают, что задняя стенка станет проходом в Нарнию или куда-то ещё и просто… заберёт их. Унесёт подальше от всего этого. — Я облажался, Мэдс, — вздыхает Бак. Пальцы Мэдди начинают мягко перебирать его волосы. — Знаешь, — говорит она наконец, — рано или поздно… я знаю, что сейчас тебе так не кажется, но… рано или поздно кто-то заметит всё то, что ты делаешь, увидит твоё большое сердце и полюбит тебя в ответ. Ну, не то чтобы… — Я серьёзно, — настаивает Мэдди, словно слышит его мысли. — Ты заслуживаешь быть счастливым, Эван. По-настоящему, искренне счастливым, без тех полумер, которыми ты довольствовался. — Я не понимаю почему… — и Бак никогда бы не сказал это кому-то другому, в другом месте, но сейчас он чувствует себя в безопасности. — Я не понимаю, почему я недостаточно хорош. Что я делаю не так. — Ничего, — голос Мэдди звучит так резко, что он замирает, но её пальцы всё ещё нежно гладят его волосы. — С тобой всё в порядке, понял? Тебя достаточно. Достаточно. — Меня было недостаточно для родителей, — хочет сказать Бак. — Меня было недостаточно, чтобы ты осталась. Но он не хочет портить момент неприятными воспоминаниями, которые только расстроят их обоих. И он ничего не говорит. Вместо этого Бак просто закрывает глаза и позволяет себе задремать. И, конечно, у вселенной своеобразное чувство юмора. Под этим Бак подразумевает, что иногда ему хочется послать её нахуй. Потому что он всё ещё дружит с Эдди. Ему нравится с ним дружить, и он не хочет прекращать это только из-за того, что чувствует это. Это личная проблема Бака. Но дружить с Эдди — значит разговаривать с ним, о разном. Например, о Шеннон. О том, как Эдди, очевидно, не способен перестать затаскивать свою бывшую жену в постель. Несмотря на то что всё ещё не может решить, впускать ли её вообще обратно в свою жизнь. Лучше бы вселенная просто прикончила Бака. Это было бы милосерднее. — Мы разбираемся, — говорит Эдди, и Бак фыркает. — Да? Или вы просто трахаетесь? Потому что сексом отношения не починишь, вам всё равно рано или поздно придётся поговорить. И да, Бак полностью осознаёт иронию того, что это говорит именно он. Вселенная определённо над ним насмехается. Эдди проводит рукой по лицу и вздыхает. — Не церемонишься, да? — Просто пытаюсь помочь. У Эдди дёргается челюсть, когда он закидывает голову к небу. — Когда-то я её любил, — тихо признаёт он. — Не знаю, когда я… было это до того, как она ушла, или после… блять, я не знаю. Бак сглатывает. Он хороший человек. Он… — Ты счастлив? Когда ты с ней. — Крис был бы счастлив, будь она рядом. — Я не об этом спросил. Эдди бросает на него взгляд, облизывает губы. — Но это важно, — отвечает он. — Он — самое важное. Так что… — А ты разве не важен? — хочет спросить Бак. Но он не отец. Уж точно не Кристофера. Так что он не спрашивает. — Ну… я уверен, ты разберёшься, — говорит он вместо этого. Ну да, как же. — Спасибо, мужик. (Позже Бак пишет Элли: «Когда ты вернёшься в Лос-Анджелес? Было бы здорово снова увидеться» Он пытается.)

***

Иногда память делает странные вещи. Мозг может зацепиться за что угодно, чтобы защитить тебя. От боли. От страха. От веса пожарной машины, разламывающей твою ногу на куски и вдавливающей тебя в асфальт. Бо́льшую часть этого Бак не помнит. Он не уверен, что действительно потерял сознание, но у него остались только смутные воспоминания о свете, давлении, криках. Но он помнит Эдди. Эдди его вытаскивает. Эдди взваливает на себя его вес. Рука Эдди в его. Он её не отпускал. Или… логически Бак понимает, что отключился в скорой. И последнее, что он помнит — как сжимает руку Эдди. Эдди… Я тебя держу. Я держу тебя, Бак. Это было на самом деле? Или привиделось? Он не знает. Элли расстаётся с ним, пока он ещё лежит на больничной койке, и Бак… измотан. Он не злится. Ему даже не больно, он просто… смирился. Устал. Он не был в неё влюблён. От этого легче. После этого его сознание дрейфует. В конце концов морфий — забористая штука. Это продолжается часами или днями… скорее всего, днями. Но в следующий раз, когда он приходит в себя достаточно, чтобы осознавать происходящее вокруг, его снова пытаются… взять за руку? — Эй, приятель, осторожно, ладно? Мы же не хотим его беспокоить. — Но пап… — Всё в порядке, — выдавливает Бак. Веки кажутся слишком тяжёлыми, в глаза словно песка насыпали, но он всё равно заставляет себя их открыть, его губы дрожат. — Привет, Крис. Кристофер хватает руку Бака двумя своими, и Бак сжимает их в ответ, насколько может. — Он за тебя волновался, — говорит Эдди. — Не отставал от меня, пока я не пообещал привести его к тебе. Он не поверил, когда я сказал, что с тобой всё в порядке. — Правда, приятель? — спрашивает Бак Кристофера. — Я в порядке. Придётся остаться тут ненадолго, но врачи хорошо за мной ухаживают. Страхи, затаившиеся в его голове, о ноге, о восстановлении, о том, сможет ли он когда-либо снова быть пожарным… сейчас они не важны. Ребёнку, только что потерявшему мать, не нужно беспокоиться за него. — Но ты попал в аварию, — Крис отпускает руку Бака, чтобы поправить очки на носу. — Да, так и было. — Тебе было страшно? Бак встречается взглядом с Эдди поверх головы Криса. — Да, приятель, — признаёт он. — Но твой папа меня вытащил. И тогда я перестал бояться. — Это была скорее командная работа, — тихо говорит Эдди. — Но я… мы все очень рады, что ты в порядке. Ты нас напугал. — Сядь, — думает Бак. — Сядь рядом и останься. Пожалуйста, останься. Он почти уверен, что не говорит этого вслух. Но срабатывает. Эдди садится на край больничной койки, одной рукой приобнимая Криса, а другой… Другой скользит в руку Бака. Совсем как раньше. — Крис, не хочешь рассказать Баку, над чем ты работал в школе? — Да! И Бак вслушивается в успокаивающий, взволнованный лепет Кристофера, в то время как остальная его часть сосредотачивается на тепле руки Эдди. Впервые после аварии он чувствует себя в безопасности. Чувствует себя нормально. Чувствует, что всё будет хорошо.

***

Когда Бак отступает… ох, это больно. Раньше было проще — Эдди был с Шеннон, Бак с Элли — он двигался дальше, к чему-то большему. Но Шеннон умирает, на Бака падает пожарная машина, Элли уходит, а Эдди… Эдди рядом. Месяцами. Месяцами болезненной, мучительной физиотерапии, которая заставляет Бака чувствовать себя беспомощным. Безнадёжным. Эдди приходит один или с Кристофером, следит, чтобы Бак вставал с кровати и делал упражнения, помогает ему восстанавливать выносливость, чтобы он снова мог стать пожарным. Эдди здесь. Даже если его не просили. Даже когда Баку больно, и он ищет повод для ссоры. Приходит не только он — ещё Мэдди, реже остальные из 118-ой, но… Мэдди — его сестра. Бак не понимает, почему Эдди продолжает приходить… Блять, с каждым разом он любит его всё сильнее. Однажды он спрашивает. Вернее… огрызается, но суть та же. — Мне не нужна твоя помощь, — резко говорит он. Бак весь в поту, его мышцы просто кричат от боли, а колени подкашиваются после дополнительного раунда упражнений, который Эдди сказал ему не делать. И Эдди замирает с протянутой рукой. — Ладно, — говорит Эдди, поднимая руки и отступая. — Понял. Давай сам. Он прислоняется к стене, скрестив руки на груди, просто ждёт и наблюдает, как Бак тянется к поручням, установленным для упражнений. На то, чтобы подняться, уходит больше времени, чем хотелось бы Баку — его больную ногу сводит судорогой от малейшего движения, и он прикусывает язык так сильно, что почти пускает кровь, но в конце концов ему удаётся встать. Он не чувствует, что что-то этим доказал. Только усталость. Эдди отталкивается от стены и возвращается к нему. — Позволишь мне помочь тебе дойти до дивана, крутой парень, или это ты тоже можешь сделать сам? — Пошёл ты, — отвечает Бак, но в его словах нет запала, он прижимается к плечу Эдди, даже не договорив. — Ага, знаю, — говорит Эдди, помогая Баку пересечь пустое пространство до дивана, усаживает его, поднимает больную ногу на журнальный столик. — Хочешь, принесу льда? — Хочу не чувствовать ебучую беспомощность, — думает Бак. Но— — Да, — вздыхает он и прикрывает глаза, когда тепло Эдди исчезает. — Ты же знаешь, что не обязан это делать? — кричит Бак, прислушиваясь к знакомым звукам открывающейся и закрывающейся дверцы морозилки. — Даже я сейчас с собой находиться не хочу, так что… Эдди фыркает, а Бак вздрагивает от холода, когда пакет со льдом прижимается к его ноге. — Думаешь, я сбегу, потому что капризничаешь? — спрашивает Эдди. — Да ладно. Помню, когда я проходил физиотерапию… Глаза Бака распахиваются, когда Эдди резко замолкает. Пауза — затем Эдди прочищает горло и сдвигает пакет со льдом так, чтобы он покрывал бо́льшую область. — Я понимаю, вот и всё, — говорит он снова. — И ты прав — я не обязан это делать. Но я хочу. Так что если тебе нужно кричать, ругаться, плакать или что-то ещё — всё в порядке. Я выдержу. Ты так просто от меня не отделаешься. Бак хочет спросить о его оговорке, о тех вещах, которые он держит так близко к сердцу, что даже не заговаривает о них. Но он не хочет давить или лезть не в своё дело, поэтому молчит. — Спасибо, — говорит Бак вместо этого, сдвигаясь так, чтобы его плечо прижалось к плечу Эдди, — За то, что ты здесь. Спасибо, что остался. — Разумеется, — у Эдди в кармане жужжит телефон, он проверяет его и улыбается, прежде чем взглянуть на Бака. — Как насчёт вечера пиццы с Крисом, сегодня? — спрашивает он. — Не против? Бак стонет, но улыбается, встречая взгляд Эдди. — Думаю, я мог бы открыть второе дыхание, да. Суть в том, что Эдди всегда рядом. И Крис рядом. И Бак чувствует себя… частью семьи. Как будто он должен быть там, с ними. (Даже после цунами, даже после того, как Бак теряет Кристофера и чувствует, что потерял весь мир, когда он ожидает, что Эдди сбежит от него и заберёт с собой Криса — Эдди не уходит. Он удваивает ставки. — Ты его спас. Вот как он это помнит. — В этом мире нет никого, кому бы я доверил его больше, чем тебе. И Бак любит… так сильно… так сильно его любит.) И, конечно же, это обернётся против него.

***

— Ты утомляешь, — говорит Эдди, и это бьёт в самое сердце его неуверенности. Но затем… — Ты вообще знаешь, как сильно Кристофер по тебе скучает? … и это как ведро ледяной воды, вылитой на голову. Потому что он не знает. Потому что он даже не подумал, даже не… — Ты его бросил, — шепчет внутренний голос, и Бака скручивает изнутри. Перед глазами проносятся месяцы — Эдди и Кристофер, в его лофте, у них дома, в его жизни — Кристофер, который потерял мать, и уж точно не нуждался в том, чтобы ещё один важный взрослый исчез без предупреждения, и это… Внезапно Бак понимает, что, несмотря на то, как сильно он боялся, что его заменили, бросили — Эдди не ушёл, Кристофер не ушёл, чёрт, да даже остальные из 118-ой его не бросали, просто… Это он. Это он ушёл. Не объяснил, не попросил о помощи, даже не предупредил никого, кроме Бобби. Просто ушёл. — Мне очень жаль, — выдавливает Бак. Он хочет всё исправить, хочет поговорить, хочет наверстать упущенное, загладить вину — но все уходят прежде, чем он успевает даже начать. В ту ночь он решает — нахуй, нахуй судебный процесс и тупые правила, установленные его адвокатом — и пишет Эдди. Мы можем поговорить? Впервые за все годы Эдди ему не отвечает.

***

Это не похоже на победу. — Мэдди, я бросил ребёнка, — говорит Бак за пару ночей до своего возвращения, растянувшись на диване у Мэдди и закрыв лицо руками. — Ребёнка, и я даже не попрощался, просто исчез. Кто так делает? Я— — Эй. Дыши, — отвечает Мэдди, перегибается через спинку дивана, чтобы оттянуть его руки. — Я ушёл, — повторяет он, ощущая, как захлёбывается в чувстве вины, и Мэдди вздыхает. — Да, — признаёт она. — Ты ушёл. Но ты не плохой человек, Эван. Ты вернёшься и всё исправишь. — А если я не смогу? — это пугает его больше всего. — Эдди со мной даже не разговаривает, и я не могу его винить… Что, если он меня никогда не простит? Что, если он никогда не позволит мне снова увидеть Кристофера? Я не могу… Грудь, лёгкие, всё сдавливает — Бак знает, что это, но он не может остановиться, не может думать… Это хуже, чем когда он зашёл на станцию и увидел «Боско» вместо своей фамилии. Моя вина, моя вина, моя вина. — Посмотри на меня, — Мэдди опускается на колени рядом с диваном, кладёт руку ему на щеку. Бак сглатывает и поворачивает голову, чтобы посмотреть на неё. — Всё будет хорошо, — твёрдо говорит она. — Ты выйдешь на работу, извинишься и со всем разберёшься. Нельзя сейчас зацикливаться на худшем сценарии. Просто… дай Эдди время. Он знает, что ты этого не хотел. — …Ты так легко от меня не избавишься. Бак прерывисто выдыхает: — Ты так думаешь? — Да. Он цепляется за это. (— Я тебя прощаю, — говорит Эдди в конце их смены, и Бак снова дышит. Когда Крис обнимает его следующим вечером, Бак смаргивает слёзы и благодарит бога, любого, который слышит, за то, что увернулся от пули.)

***

После травмы Бак долгое время не думает о сексе. Поначалу из-за гипса и всех лекарств, циркулирующих в его организме, об этом можно было даже не задумываться — ничего бы не заставило его член встать в таких условиях. Во время восстановления вся энергия уходила на другое. У Бака её и без того было мало, чтобы тратить на что-то столь легкомысленное, как дрочка. А от Эдди он получал другие вещи: поддержку, доверие, случайную платоническую близость. Но после иска? Как будто его тело перезагрузилось и заработало на максимальных оборотах. Эдди его прощает, снова впускает в свою жизнь, снова доверяет ему, и Бак… Бак его хочет. (Легко сосредоточиться на этом. Потому что это он умеет, и умеет хорошо. А всё остальное… всё остальное Бак портит. Но с сексом он бы не облажался.) Разумеется, это не значит, что Эдди хочет его в ответ. Потому что Эдди натурал. Вот только… иногда кажется, что это не так. — Хочешь побороться за титул? — спрашивает Бак. Он дразнит Эдди насчёт бойцовского клуба, но при этом он уже выпил две бутылки пива и достаточно осмелел, чтобы шагнуть вперёд — тело открыто, рука на ремне. И Эдди смотрит на него. Окидывает пристальным взглядом тёмных глаз с таким намерением, что Бака бросает в дрожь. Это было бы легко. Так легко Эдди сократить дистанцию, прижать Бака к стойке. Если он хочет контролировать, Бак более чем рад позволить это, позволить Эдди взять всё, что ему нужно. — Давай, — думает Бак. — Возьми. Но затем Эдди отводит взгляд и делает большой глоток пива, и момент обрывается. Они проводят остаток вечера, играя в видеоигры с Кристофером и, когда лофт пустеет, Бак почти падает в душе, представляя, что случилось бы, прими Эдди то, что он так явно предлагал. Бак хочет. Но он осознаёт, что это его личная проблема. Он может компенсировать это другими способами — подарить Крису Рождество с его отцом, сделать ему скейтборд, доказать и Эдди, и Кристоферу, что он не уйдёт снова — ему не нужно для этого спать с Эдди. Он может быть их семьёй и без этого. (не то, чтобы это мешало ему думать) А потом Эдди почти умирает, и Бак— Немного ломается. — Тебе необязательно оставаться, — тихо говорит Эдди, ещё не до конца очнувшийся, лёжа на больничной койке. Как всё перевернулось. Бак сидит на краю кровати, держит Эдди за руку и качает головой. — Ты так просто от меня не избавишься, — отвечает он, намеренно используя эти слова. — Ты ужасно выглядишь. — Ты перерезал ёбанную верёвку, а потом оказался под сорока футами грязи, — да, я ужасно выгляжу. Эдди сжимает его руку. — Я вернулся. — Едва. — Ты не можешь этого делать, — думает Бак. — Не можешь уйти вот так. Он привык, что его бросают другими способами. Он привык, что недостаточно хорош, привык, что люди уходят. Но смерть — это другое. — Ты не виноват, — говорит Эдди. — Если бы что-то случилось, это не было бы… — Ты перерезал верёвку, — повторяет Бак. Он настолько измотан физически и эмоционально, что даже не пытается что-то скрывать. Впервые за долгое время последнее, о чём думает Бак — это сможет ли Эдди понять, что он чувствует. Повисает долгая пауза, а затем: — Прости. Больше они ничего не говорят.

***

После смерти Рэда Бак не ожидает увидеть Эдди. Он провёл ночь у Мэдди, никому больше не сказал ни слова — Бак знает, что его неуверенность в себе — это его проблема, понимает логически, что в его жизни есть что-то большее, чем Рэд, но логика не всегда может заглушить голоса в его голове, твердящие, что он останется один, что все уйдут, что никто и никогда по-настоящему не захочет его. Эдди появляется на следующее утро. — Я наблюдал за тобой, — говорит Эдди, когда Бак открывает дверь. — Пока ты вёз Рэда к машине, я наблюдал за тобой. И твоё выражение лица заставило меня подумать… — Эдди… — …ты не он, — заканчивает Эдди. — Ты не один. У тебя есть люди. Я. Кристофер… — Но это не так. У меня нет тебя, — это вырывается прежде, чем Бак успевает себя остановить, потому что он слишком устал и уже просто хочет… выговориться. Эдди хмурится, когда заходит внутрь. — О чём ты? — У меня нет тебя… не так, как я хочу, — признаётся Бак. Его живот скручивается, а пульс учащается, но он знает, что так будет правильно, что это необходимо, потому что он больше не может это продолжать, не может продолжаться любить этого человека так, как любит, если ему никогда не суждено его получить. Он просто надеется, что их дружба это переживёт. — И как же ты хочешь? Бак кусает губу и отворачивается. — Эдди… Эдди кладёт руку на середину груди Бака и мягко толкает, пока его спина не упирается в стену. Бак открывает рот, подыскивает слова, чтобы объяснить… …и Эдди целует его. — Так? — спрашивает Эдди отстраняясь. — Потому что ты можешь. Иметь это. Это ошеломляет — все эмоции последних дней, последнего месяца, кажется, обрушиваются на него разом, и Бак сдерживает слёзы, когда хватает Эдди за рубашку и целует его снова. И снова. И снова. В каждый поцелуй вкладывая два года своей тоски. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. Когда Бак запускает руки под рубашку Эдди, тот отстраняется, тихо смеясь. — Тише, — говорит он. — Тише. У нас есть время. Я никуда не уйду. Я никуда не уйду. Бак краснеет. — Не хочешь спешить? — спрашивает он. — Ну… — ухмылка Эдди, когда его глаза скользят по телу Бака, выглядит многообещающей. — Не то чтобы не хочу… Но я думаю, мы могли бы пообедать. — Как свидание? — Да. Как свидание. Бак целует его снова. — Хорошо. Позже они всё-таки оказываются в постели. Эдди остаётся. И Баку больше не больно.