чëрный лебедь

нам осталось так мало, а любви так много

мы танцуем на грани болевого порога

гидра рушится. падает, как карточный домик из человеческих жизней, из миллионов баксов, франков, рублей и рупий, пожелтевших бумажных отчëтов, личных дел и патронов всех калибров от мала до вели́ка. не падает как линия из домино, в которой падение происходит под властью закономерной цепной реакции. она падает как башни-близнецы с едким дымом на нью-йоркских улицах, хоронит под руинами сотнями, тысячами, пачками-пачками-пачками. зимний солдат танцует – здесь, на последнем этаже трикселиона, перед этими кристально чистыми панорамными окнами, в которые с минуты на минуту врежется хеликериер. врезаться ведь такое красивое слово, думает рамлоу. оно совсем не похоже на вроде бы близкое по смыслу вмазаться – вмазаться может одна тачка в другую, когда один водитель в стельку пьян, а второй под завязку накачан наркотой. вот это вмазаться. врезаться – это как пазы, встающие на своë место один в другом, это как правильный металлический механизм. похоже на нож, поэтому и врежется, как столовый нож в масло, а не въебëтся. от такого зрелища нельзя отвести взгляд. если честно даже не понятно, о каком зрелище он сейчас думает – о падении своей, чтоб еë, нацистской альма-матер, или о киллере, да чего уж там, о мальчишке, которому едва за 25 и который вот-прямо-сейчас выгибает спину, шею, запрокидывает голову и заламывает руки, стоя в идеальный профиль. знали бы злые языки, давно бы прозвали зимнего чëрным лебедем. в груди остро и больно тянет, на глаза наворачиваются слезы, когда с каждым движением он всë отчëтливее осознаëт всë, что произошло. он ступает неслышно по стеклянному матовому полу зала переговоров, переступает через тело александра пирса с зияющим красным пятном на накрахмаленной белой рубашке, через тела ещë пары ублюдков с такими же красными пятнами точь-в-точь над сердцем, и плачет, смотря в сторону зимнего. твою же в душу мать. солдат не подчинился приказу – не устранил капитана и не спас проект озарение. солдат прикончил всë своë начальство и разложил его в шеренгу на полу трикселиона. вот кто уж точно упал как домино – так это они. солдат вспомнил. бедный, сломанный мальчик, механическая игрушка с золотым ключиком, он вспомнил каждую свою жертву, каждую выпущенную пулю, каждое лицо, миссию, каждого куратора от первого до тринадцатого, вспомнил каждый из сотен тысяч ударов, которые приняло его бедное, сломанное тело. вспомнил своего блядского капитана и не менее блядского командира рамлоу. солдат пришëл сюда не лить кровь очередной рекой – слишком много уже пролил, мог бы в ней круглый год купаться, как елизавета батори, захлебнулся бы в конце концов. он пришëл сюда умереть. какая же здесь всë-таки кристальная тишина. зимний подзывает его к себе простым, почти наивным жестом, слегка машет кистью живой руки в свою сторону, и командир повинуется. они переплетают пальцы, встречаются взглядами лицом к лицу, и глаза у солдата почти такие же, как у того джеймса барнса на фотографии в музее. сейчас они не искрят задором, в них нет той ухмылки и того хитрого прищура, в них только умиротворение и покорность – судьбе и, наконец, самому себе. двое медленно танцуют вальс, прикрыв глаза. где-то совсем рядом адски грохочет под весом многотонной махины дальняя стена трикселиона, и солдат жмурится, крепче сжимая живую ладонь в твëрдой ладони командира. ещë мгновение – и всë закончится. ещë неделя – и несколько десятков тел найдут под обломками штаб-квартиры щита, и только у двоих не будет над сердцем зияющей кровавой дыры. ещë месяц – и капитан роджерс пустит себе пулю в висок в своей маленькой квартирке в бруклине. ещë семь недель – и сержант джеймс бьюкенен "баки" барнс будет посмертно освобождëн от всех обвинений.