«Глад»

«Остатки говядины нежной С трудом отдирал он зубами Но забывший про пищу желудок Отвергал сырое мясо Напоминая, как, теряя рассудок День за днём он, понурый, слонялся Опираясь на стену руками Слово школьница-булимичка Горькой желчью, как слизняками Он блевал меланхонично Голод — это мерзкий червяк, что роется в голове неустанно Постоянно нервы в натяг, поток мысли меняет спонтанно Голод поедает тебя изнутри, как бы это смешно ни звучало Когда во сне грызёшь пальцы свои, смешного становится мало.» Ветер лёгкого юлит,(сначало одного, второе поспевает и чувствуется что определённый механизм насоса нашёл в себе пробоину—откуда как кажется с каждым выдохом просачивается всё больше скопившейся плесени с донышка конструкции.),продувает исхудавший и уже непривередливый желудок, с каждым аритмичным гулом сдувшихся лёгких, всё больше камушков будто бы заполняло и давило в области ниже грудины.Оно не удивительно, вовсе не мудрено. Перекачиваясь с ноги на ногу, лицом и губами ощущая огонёк травмы факела, завихрившейся хренью чуть ли не у глаз, потягивая рыжими пальцами за нос всё же пытаясь укусить и облизать злобной дворовой потрёпанной псиной, невыносимо колит в глаза. Энки выдыхает длинным и кривым носом(похожим на сигару которую держа в кармане вечно мяли пальцами) дрогнувший и грубый, уставший "вызов" в сторону огонька то ли пытаясь затушить то ли пробить путь для разгуливания кислорода, грязное масло волос падало по плечам и ели как тёрлось о стенки, стоило бы жрецу невзначай в какой нить прислониться лопатками.Молчаливый и худощавый товарищ трещит кузнечиком где то сбоку или сзади, в прочем, не так сильно напрягая, вышагивая почти также как Анкариан, ака из за слабых колен, ака из подражания одарившему. —Не вздумай пасть.—Крокочет под нос живой,почти не смыкая залипших белых век, куда то дунув худыми блеклыми губами, скорее обращаясь к себе чем к пустоглазой физиономии.Меж тем противоречиво собственным словам, качается рёбрами в сторону и почти что не ощущает всё что подле подбородка.Голод, здесь, тянется до самого сердца а от отсутствия пищи организм сам себя наполняет чем приходится—собой или же тем что по нраву переварится и желательно также потом усвоится. Жрец толком не жилец уже с момента того как сюда попал, просто осознание накрывает с первого попавшегося скопления трупных сборищ—больше похожих на тёплый застывший кадр дружественных посиделок где кажется каждый уже просто устал, ну, подумаешь, там тоже своя гнильца бывает.Да и в тем более, кажется что мёртвые здесь на вес золота, от людей всё от тела душевно безнравственно и резко. «Потому ты здесь один.» Каждая мышца должна быть порвана на лоскутики и ниточки что бы не болтала и не была се ниточка выскочкой не трогала не торчала и внимание не привлекала, что бы не хотелось её вздёрнуть ногтями и вырвать потянув за собой всю человеческую ткань.А раньше книги то были как раз таки из кожи,потому ценились больше так как материал данная затея была достаточно дороговата, допускать хотя бы малейшие ошибки было просто невозможно, неприемлемо.И с такой головной болью сейчас можно смотреть на потрёпанные книженции с разодранной обложкой, потёртой так как если бы на ней была жирнющая огромная киста.Волочась между узких стен как кость заторчавшая у давящей вокруг прилипшей плоти, воздуха становилось всё меньше и меньше с каждым шагом, здесь он спёртый измученный и грязный настолько что вероятно горлышко у основания уже покрылось налётом, а где то в жилочках мозга повидалось пыли и песка, посколь от начала до данного этапа кажется от чего то работает вся система всё хуже и хуже и хуже, после нейроны вовсе прилипают к черепушке, хриплым воплем упираясь в морщинах на испуганном мясце лица. "Бей, замри, беги"—умри. Энки с мотыльком на палке, взмахивает " волшебной палочкой" чуть дальше позволяя видеть себе дорогу, чуть погодя смотря лишь только вперёд без оглядок щурясь в свете, как будто бы даже из такой маленькой светилки должен был кто то выскочить и позариться на ещё живую душонку, прорывающуюся в закроймах ублюдочной массы гнилости собственных пороков и ненависти. На пути раскрытой молнией путь делится на две части—левый коридор и правый.Анкариан недовольно двигает щеками по зубам(дёргает правой губой в сторону), но едкая тишина только нагоняет сомнения.Кажется,что то среди всей этой тьмы, способно успокоить.Как например осознание того что твоё собственное сердце ещё ощущается, склеенные лоскуты его простираются по грудной клетке и пытаются достучаться если чуят впредь беду, как для Энки—беду для самого близкого и кажется достойного человека, которого ещё не погубили поганые помыслы людских забав и плотских утех(плоты и люди? Две неразделимые рассы по чесноку.Плуты сюда тоже подойдут). Каждый треск вот правда, был не со стороны сердца и та же самая аорта не могла похвастаться тем что умеет хрустеть пальцами, а вот загнилок рядом вполне но с какой то стороны это бы успокаивало, если бы таким бы и оставалось. Вот только кажется что где то там вдали слышится приглушённый носовой хрюк больше похожий на рык спятившей свиноты, наверное её бы и хотелось бы увидеть. Но громадные шаги и такие же лихие по ощущениям молоты по бокам, выдают мерзкое хрюканье как не совсем приторную безделушку из бекона, а скорее как кого то кто может препарировать кого угодно как хрюшку, намотав вместо кудрявого поросячьего хвостика—настоящие розовенькие кишки. Без особой координации движения, как деревянный дурачок, воланчик и болванчик, Энки инстинктивно ёрзает к проходу слева (так как что то активно шлёпает,по правой руке), сжимается с левой стеной в одну линию, почти что вплоть обнимая грудью горящую указку, не от самого страха как страха впринципе узнать что там шаркает—а от желания пройти без особых проблем.Запасы выглядят как нищенские посмешища и кажется что даже самый бедный человек будет готов позволить бедному жрецу лакать крошки хлеба с вспотевших продрогших ладоней, ибо чёрту с два—ничего путного не нашёл, а порывшись ранее в очевидно чужих вещах обнаружил лишь что то что даже при большом желании носить не может, не то что бы в руках, доспехи удержать с вечно соскальзывающими по металлу пальцами, и растерянно пытаться их кое как хотя бы на уровень туловища приподнять что бы нацепить—пустейшая тогда была трата времени и сил.А из еды.. Только бедно собранный стухший сыр который даже сейчас при себе ощущается как потёкший мозг маленькой вшивой обезьянки. Интересно, может стух всё таки не сыр? Между прочим, минуя что то что кажется должно было дышать почти в спину, жрец томно мотая головой замечает помещение, а юркнув внутрь на глазах мелькают полки, полки и ещё одни полки усеянные под завязку разными вполне селе сохранившимися книгами. Вот те хоть какая польза и удача. Шатаясь как старый маятник, Анкариан ощущает как что то хрустит почти что в центре головного желе, вибрирует и после нагло спускается вниз, ниже ниже и ниже.Пальцы обхватывают червями ручку факела, пока тот при том успевает догорать и в связи выглядит всё слабее и слабее а сама библиотека кажется начинает сжиматься и растягиваться в размерах.Шмыгнув чуть дальше, тяжесть ощутима такая какая обычно бывает у матери с большим живым багажом, но в случае жреца выглядит скорее как паразит там засевший, поедающий себе вокруг комнатушки и пути, готовый чуть ли не сам вылезти через чёрствый пупок, проползти до уха и шепнуть "долой, твоя, кукуха." Покряхтев рассыпчатым и пустынным лаем голосовых связок, Анкариан свисает по стене пытаясь отдышаться, облапывая свободной извилистой ладонью неровную и шершавую, почти прыщавую стену. Коленная чашечка, как крутящийся барабан аттракциона, выходит несчастным случаем из строя и избыточно смакнув спиной всю стенку, жрец магнитом тянется к полу, подмечая за собой слабый и непонятный хруст или возможно даже склизкое напоминание о том что сам по себе он очень слаб. Слаб как удар из за спины ножом по гордому позвоночнику, как волокна сгнившей внутренности, испробованая целой энциклопедией жучков и паразитов, лапками танцующих по трапезе, что внешним видом напоминает абрикос без кожицы или землю с вкрапинками белых точек жира.Анкариан чувствует что от слабости его органы завязываются в тонкую трубочку и пульсируют до самых рёбер, почесав между косточками, играя как на небольшом живом рояльчике.Факел от подобного падения на секунду имеет право всё таки поцеловать в щёку, но пролетает и шипит стреляя в пол, прокатываясь и затухая целеустремлённо направив весь импульс случайно в никуда.Шумно вдохнув ртом, зацепив зубы,Энки напрягает плечи с последующим выдохом. Костлявый собрат по уродству замирает на месте и кажется больше не источает шумного передвижения что могло бы на секунду показать что хоть кто то может в действительности помочь, фигура лишь выглядит при себе как страница вырванная из анатомического учебника, позирующая что бы её рассмотрели целиком. Тонкими полосками морща в отвратной неприязни злобы лоб, Анкариан цепляет взглядом что то что ползёт ему на встречу,сам устало приростая к своей новой обители.Черноватая линия, бесшумно и направленно шагающая в сторону сверху к полу, почти переползая меж пальцев притаившихся у стеночки—много махоньких ножек цепляется и расходится—каждая по своим делам как говорится.Словно собачонок почуявший горе хозяина, многоножка медленно захватывает внимание жреца и так приятно скользит почти касаясь руки.Энки самостоятельно с пропащим интересом дотрагивается стороной ногтя до достаточно не маленького создания (где то размером в ладошку бы не уместилась, многоножка возможно было сказано слишком нежно в виду темноватого помещения где её почти и не видать). Затем слабо ласкает,когда она проходится своим долговязым существом далее. Какая то нотка мимолётного умиротворения перекрывает былое уродство всего путешествия.В очередной раз живот подаёт неприятный сигнал, Анкариан на момент думает что сейчас задохнётся, а неприятный хрип похожий на "мэх-х" сам выпрыгивает из горла.Энки слегка отдирает двумя ногтями нового друга, ощущая как что то склизкое и холодное не может зацепиться, начинает шататься и ускользать, качаясь из стороны в сторону так как наверное и сам Энки пока сюда не добрался.Жрец сжимает штучку и оттягивает от стены, переворачиваясь она игриво щекочет внешнюю сторону ладони, пока тёмный жрец притягивает "любовь" к высохшим губам и не начинает примерять её объём, приоткрывая рот, потягивая челюсть на дно.Как по команде, создание начинает что то кажется понимать, неприятно и болезненно задёргавшись в чужих ладошках как неуправляемый шланг с водой, в последствии находя себя на языке, пытается двигаться вдоль, приподнимается к нёбу и щекочет несколькими тонкими лапками, заставляя голодающего несколько раз чуть ли не отхаркнуться в рвотных позывах, оттягивая штукенцию назад, чьё тепло в ладошке вечно меняется с каждым её движением.Энки ещё пару секунд терпит как живое существо изучает язык и внутренность щёк, перед тем как резко сдавить челюсти нервной гильотиной, горькой жижей позволяя выплеснуть себя в рот маленькой и уже не особо счастливой многоножки, стекающей массой на кончик и по бокам, затекая ощупывает зубы как дешёвенькое масло. Затем прожёвывается с некой неуверенностью и вздутыми губами, а после ели как проходит в глотку и даже там кажется будто бы оживает и совершает последний танец всеми ножками.Следующий укус сопровождается большим желанием, некромант кажется всё ещё поглаживает указательным пальцем ту дичь что поглощает, то ли благодаря то ли пытаясь вспомнить ощущение её живой.В прочем, костик вполне себе может его дать—молчание не равно осуждение.