Разрешение на вторжение

      Если бы несколько лет назад кто-то сказал Энни Леонхарт, что её ближайшее будущее — жить под одной крышей с Жаном, Конни, Райнером, Пик и — вишенкой на этом дипломатическом торте — Армином Арлертом, она бы не раздумывая развернулась и обратно замуровала себя в кристалл. Но, увы. Мир требует спасения, флажки, приёмы, переговоры, делегации. А ещё — коттедж в стране, где их либо почитают как богов, либо дрожат при виде их теней, при этом шепча проклятия и оскорбления.       Утра у них начинались как как обычно: Жан громко спорил с Конни о том, кто первым должен доесть последний кусок пирога, приготовленный вчера накануне самим Жаном, Райнер всё высказывал свои переживания по поводу предстоящих переговоров, а Пик молча наблюдала за этим цирком, потягивая кофе. Ну, а Армин, как обычно, копался в каких-то бумагах у себя в кабинете ещё с ночи.       Энни не принимала участие в их утрах. Она была человеком системы. У неё были свои простые утренние ритуалы: встать раньше всех, выйти на пробежку, проигнорировать Конни, машущего и желающего доброго утра с крыльца в одних трусах, и вернуться в коттедж ровно к тому времени, когда остальные только начинают просыпаться и решать — жить или притворяться мёртвым ещё пару часов.       Как правило, на этом этапе Армин Арлерт спал лицом в документы у себя в комнате, либо уже сидел в общей кухне за столом одетый с иголочки, с чашкой кофе в руке, которую он держал как спасательный круг после бессонной ночи. Чего он точно не делал — так это не шлялся по её территории. Тем более — голый.       Но этим утром реальность решила обновить сценарий.       Энни толкает дверь своей комнаты, берёт с кровати полотенце, которое она заранее приготовила, и, по накатанному, распахивает дверь в душ. И застывает.       Армин.       В её душе.       Стоит на кафельных плитках. Голова откинута назад. И намыливает волосы.       Без одежды.       С пеной.       Настолько увлечён процессом, что не услышал звук открывающийся двери.       С абсолютным отсутствием вины и смущения на уставшем лице, словно он тут давно живёт и просто не успел повесить табличку со своей фамилией на дверь.       Чёрт возьми, она ожидала увидеть здесь Жана, Конни или Райнера, потому что у них нет чувств страха, такта, и они забывают о таком понятии, как личное пространство. Но вот Армин…это что-то из ряда вон выходящее этим утром.       — Ты что, охренел? — говорит она наконец, когда язык наконец догнал глаза.       Арлерт моментально широко раскрывает глаза. Его руки так же стремительно исчезают с головы и стремятся к паху, чтобы прикрыть доказательство того, что он родился мальчиком.       — Доброе утро, Энни, — неловко говорит Армин, поджимая губы в тонкую линию.       Никогда ещё её утро не было таким добрым…       — Мой душ внезапно отказался работать, а твоя комната была поблизости, незакрытая, и я решил воспользоваться возможностью.       «Моим душем» — хочет съязвить, но вместо этого молчит.       — Не могла бы ты отвернуться? Пожалуйста?       Она должна. Она может это сделать, если только заставит своё тело подчиниться, но её мозг заклинило, когда он внезапно увидел голого Армина, и теперь он отказывается функционировать должным образом, прям как личный душ Арлерта. Вместо того, чтобы отвести глаза, она позволяет им блуждать по обнажённой коже, представленной её взору.       Он выглядит теперь по-другому. Она заметила это раньше. Сложно не заметить, когда Армин стал неотъемлемой частью её теперь уж-то долгой сегодняшней жизни. Да и она не слепа, чтобы не заметить. Но она не осознавала, насколько он другой.       Это первый раз, когда она видит его полностью голым, но Армин всегда зовёт их всех искупаться, когда на горизонте появляться что-то похожее на пляж, и Энни видела его в плавках довольно много раз. Она узнает форму его пупка, тонкие светлые волосы, обвивающие грудь и идущие вниз к паху, и слегка шокирована тем, что она уделяла этому так много внимания. Естественно, когда он не видел.       Когда её взгляд снова поднимается, он встречается с его взглядом голубого цвета, и воздух начинает становиться тяжелее.       Его глаза — как всегда, внимательные. Глубокие. Читающие. Но сейчас в них есть что-то ещё. Что-то, о чего у неё внутри кольнуло.       Он взрослый. Очень. Это больше не мальчишка, читающий книги на фоне разрушающегося мира. Это мужчина, уставший, выгоревший, но всё ещё пытающийся что-то спасти.       И это всё ещё он. Всё ещё её Армин, каким бы словом она ни назвала то, что они так явно не решаются обсудить.       Он хмурит свои густые светлые брови, но голос звучит ровно. Почти угрожающее — но не по-настоящему.       — Энни…если ты не уйдешь прямо сейчас, я клянусь, что однажды мы поменяемся местами. И поверь, ты меньше всего будешь этого ожидать.       Она моргает. Один раз. Второй.       — Ты не посмеешь… — отвечает она. Тихо. Не так резко, как она хотела. И не так уверенно.       Он не смеётся. Просто смотрит. И она не знает, что делать с тем…ожиданием, что посеяло его предупреждение.       Это не угроза.       Это обещание.       И она не уверена, что в себе сейчас боится больше — желания, чтобы он не сдержал его, или паники от того, что она об этом вообще думает.

***

      Только когда он действительно сталкивается с ней — настоящей, живой, обнажённой Энни Леонхарт — Армин понимает, насколько глуп был его план. Какая бы мимолётная «ответочка» ни маячила в его голове, идея внезапного вторжения в её душ в попытке вернуть должок за недавний инцидент превращается в ужасающе реальное преступление против логики, здравого смысла и собственного сердечного ритма.       Она не кричит. Не швыряет в него ничем тяжёлым, как это могло бы случиться с Пик или даже Жаном. Она просто поворачивает голову, её волосы, мокрые и тёмные от воды, прилипают к ключицам, и смотрит на него — прямо, пристально. Без паники. Только лёгкое расширение зрачков выдаёт, что она не ожидала.       И тут же, будто проанализировав всё за полсекунды, Энни вздыхает — утомлённо и чуть насмешливо. Поднимает одну руку к животу, прикрываясь, вторую — к груди, но как-то лениво, будто делая это скорее из привычки, чем из настоящего стыда.       — Надеюсь, ты хотя бы закрыл за собой дверь, — говорит она спокойно, глядя ему прямо в глаза.       У Армина пересыхает в горле. Он пытается что-то сказать — может быть, извиниться, может быть, пошутить — но язык становится ватным, а мозг будто вышибло из черепа водяной струёй. Единственное, что он замечает — как дрожат её плечи. От холода? Неловкости? Или чего-то другого?       Он делает шаг назад, но ноги словно забыли, как двигаться.       — Энни… я… — голос срывается. Он даже не может произнести нормальное извинение. Только её имя. С хрипотцой, с чувством, которого сам испугался.       Она смотрит на него, приподнимает подбородок. Без угрозы. Просто выжидающе. Тихая сила — как всегда. В её глазах читается что-то… открытое. Непривычно уязвимое. Как будто она решает: оттолкнуть его сейчас или — впервые — позволить подойти ближе.       Он ждёт, что она скажет: «Уходи». Он бы подчинился мгновенно. Превратился бы в пар, растворился бы в воздухе, только чтобы не навязываться.       Но вместо этого она чуть кивает. Едва заметно. И его тянет вперёд, неумолимо, как прилив.       Промокшая от пара — теперь уже от воды — рубашка липнет к телу, вода бьёт в плечо, и каждый шаг будто даётся через туман. Всё теряет чёткость — кроме неё. Энни. Молчащей. Стоящей перед ним с этим своим непроницаемым лицом и глазами, в которых прячется буря, о которой она никогда не говорит.       Он знает: это не про похоть, не про месть, не про слабость. Это момент выбора. И если она сейчас скажет «стоп» — он остановится.       Но она не говорит.       И в этом молчании между ними — больше смысла, чем в сотнях слов, которые он не успел произнести за все эти годы.

***

      Когда Армин наконец входит в ее пространство, Энни пытается выдавить улыбку, но уголок её губ остается непреклонно неподвижным. Его собственное выражение лица — нечто среднее между паникой и серьёзностью, без следа веселья.       Она не из тех, кто сожалеет о своих поступках — особенно если эти поступки сопряжены с вызовом и полным отсутствием здравого смысла. Но стоять голой перед другом, товарищем, коллегой, в некоторой степени даже начальником и некогда бывшим врагом, каковым она его никогда и не считала даже, который по какой-то непонятной причине до сих пор не сбежал в панике — это уже новый уровень личной драмы. И, откровенно говоря, она сейчас умоляет его глазами сделать что-нибудь возмутительное. Например, прижать её к стене и показать, на что способны его руки, кроме размахивания политическими бумагами.       Это одновременно возбуждающе и… клинически безумно.       Мелькает мысль, что сейчас всё пойдёт наперекосяк — не тот ритм, неловкие руки, да и вообще, они же друзья. Почти как родственники, если смотреть издалека. Но нет — он хватает её за талию так, будто собирается прижать её к стене не потому, что рядом нет кровати, а потому, что у него просто нет терпения её искать. До поцелуя ещё даже не дошло, а её мозг уже в режиме «чрезвычайной гормональной ситуации».       Когда он наконец-то целует её — это не нежность, не осторожность. Это жадность, жар и какое-то едва сдерживаемое безумие. Типа «мы оба об этом мечтали, давай просто сделаем это, пока не пришли Пик и Жан со своими тупыми комментариями».       Её пальцы вцепляются в его мокрую рубашку, как будто если не снять её прямо сейчас, она вскипит. Он всегда был теплее — и телом, и… сердцем. К чёрту, это прозвучало слишком мило.       Одна его рука начинает исследовать её тело, медленно, как будто он сейчас делает важные географические открытия. Когда он прерывает поцелуй, чтобы посмотреть на неё — этот взгляд сносит ей крышу. Смесь благоговения и голода. В нём что-то дикое, почти хищное, и это передаётся ей, отзываясь волной жара внизу живота.       Когда он спускается к её груди, она теряет всякое терпение. Берёт его руку и ведёт вниз — без слов, без сомнений, просто давай. И он не отстраняется. Только смотрит на неё, как будто хочет убедиться, что она в своём уме. (Спойлер: нет)       Пальцы Армина скользят туда, где её уже давно трясёт от ожидания, и в этот момент она издаёт звук, который, вероятно, слышно на другом конце коттеджа. Колени подкашиваются, но ей плевать — пусть он держит. Раз уж начал, пусть отвечает за последствия.       — Спальня? — голос у Энни звучит хрипло, как будто она вот-вот рухнет, и, честно, она почти уверена, что так и произойдёт, если они не переместятся с этой проклятой ванной. Армин лишь кивает, как будто забыл, как разговаривать, глядя на свою руку, всё ещё занятую между её ног. Ну, конечно. Приоритеты.       Оба мокрые — физически и, возможно, эмоционально, — но Энни даже не думает останавливаться и давать ему — или себе — даже шанс подумать: «Эй, может, это не лучшая идея?» Потому что это лучшая идея. За все, что у них было между ними — полунамёки, перепалки, вороватые взгляды — эта идея, голая и стонущая, выигрывает. Поэтому они перемещаются, спотыкаясь и тяжело дыша, как пара людей, внезапно решивших, что здравомыслие — это для скучных.       Она почти смеётся, когда Армин начинает раздеваться. Почти — потому что, чёрт, она никогда не видела, чтобы кто-то снимал с себя одежду так быстро. Как будто ему кто-то пообещал за это красивую редкую книгу. Но стоит ему остаться совершенно голым — и всё веселье как ветром сдуло. Он стоит перед ней, весь в мокрых светлых волосах, с распаренной кожей и… ну, великолепный, черт побери. Как будто специально решил убить её наповал.       Он падает на кровать, явно планируя отдышаться, но не тут-то было. Энни отталкивает его вниз, пока он не оказывается распластанным, как жертва на алтаре, и обхватывает его член рукой. Контроль — её территория. Но когда она обхватывает его рукой, глаза Армина закрываются — ненадолго — а потом открываются такими темно-синими, что у неё перехватывает дыхание. Это уже не Армин, скромный гений, это кто-то, кто знает, чего хочет. И хочет её.       Он дышит тяжело, одна рука под головой, а вторая цепляется в простыню, пока она скользит рукой по его члену. Выражение на его лице — почти научный интерес, как будто он изучает свои реакции. Он зачарован — не собой, нет. Тем, что она делает с ним.       Через пару минут он осторожно убирает её руку. Она собирается спросить: «Что, устал?» — но он перехватывает инициативу, укладывая её на свое место и ведя пальцами вниз, между её бёдер. Туда, где она уже совсем теряет контроль над собой.       — Армин… — вырывается из неё, когда его язык касается её, и голос звучит так, будто она на грани рыданий от удовольствия, — Тебе не обязательно…       — Я знаю, но… можно? — голос у него хриплый, почти смешной на фоне того, как напряжённо он смотрит ей в глаза, будто всё ещё ждёт «нет».       Энни смотрит на него, прищурившись. В его глазах нет ни игры, ни притворства — только тишина и какая-то странная уязвимость, которую она никак не ожидала увидеть в таком моменте. Она кивает. Не потому что обязана, а потому что тоже хочет. Хватит им уже ходить вокруг да около.       Он двигается медленно, будто боится спугнуть сам факт того, что она — рядом, что это вообще происходит. Его неожиданная щетина царапает её кожу, когда он наклоняется ниже, и она вздрагивает — но не от дискомфорта. Это просто… непривычно. Интимно. Почти болезненно откровенно.       Её пальцы находят его волосы, мягкие и всё ещё влажные. Он словно не торопится, будто настраивается на неё, как на инструмент, — изучает, прислушивается к каждому вздоху. И когда он поднимает взгляд, встречается с ней глазами, в груди у неё что-то сжимается: такими глазами на неё ещё никто не смотрел.       Он не торопится. О, совсем не торопится. И хотя она ожидала, что он будет скорее неуклюжим, чем умелым, — к её шоку, Армин работает с удивительной сосредоточенностью, как будто запоминал всю теорию, пока остальные подростки в Разведкорпусе позорились на практике. И она начинает дышать тяжелее, сдавленно, хватаясь за него, когда волна напряжения начинает подниматься.       Он входит медленно, сдержанно. Её тело принимает его не сразу, и она дёргается, обвивая его крепче ногами, помогая, направляя. Он целует её — нет, не так. Он вцепляется в неё губами, с жадностью утопающего, которому наконец позволили дышать. И она отвечает ему так же, отрываясь только чтобы глотнуть воздуха, проклиная всё на свете за эти чертовы месяцы, годы промедления.       Он двигается неровно, будто не может определиться между желанием быть нежным и желанием утратить контроль. Его рука блуждает по её телу — сначала неуверенно, потом решительнее, будто на ощупь он запоминает, где она дрожит, где прикусывает губу, где сдерживает стон. И когда она выгибается навстречу ему, всё внутри кричит: ещё, быстрее, глубже.       Он ускоряется. Неуклюже, неидеально — но от этого всё только сильнее. Она тянется к нему, хватает за плечи, за спину, и всё, что они сдерживали, теперь рвётся наружу. Трение, звук их тел, сбивчивое дыхание — она уже почти на пределе.       Именно в тот момент, когда ей кажется, что она больше не выдержит, он замедляется, прерывисто дыша у неё на шее.       — Вот так, — выдыхает Энни. — Так не делают друзья, Армин.       Он замирает, прижимаясь лбом к её щеке.       — Потому что мы ими не были. Никогда.       Её пальцы сжимаются в его волосах, а дыхание сбивается.       — Я ненавидела, как ты заставляешь меня чувствовать себя… — признаётся она сквозь почти рыдание. — слабой. Настоящей. Живой.       Он двигается снова — глубже, дольше, и в каждом толчке слышится подавленное признание, которого он раньше боялся.       — Я мечтал об этом… даже когда думал, что ты никогда не сможешь ответить.       — Я злилась, — выдыхает она. — Потому что хотела. И боялась. Всё это время.       Он целует её — небрежно, смято, с жадностью, будто боится, что момент исчезнет.       — Энни, я… люблю тебя. И, чёрт возьми, мне всё равно, если ты скажешь, что это была ошибка.       Она резко подтягивает его к себе, прижимаясь крепче, почти с остервенением.       — Никаких ошибок. Слишком поздно, Армин. Ты разрушил мою стену. И, знаешь что?.. Я не хочу её строить заново.       Он смеётся — тихо, коротко, срываясь на выдох.       — Я и не собирался давать тебе шанса.       Движения становятся менее сдержанными, более отчаянными, как будто они пытаются вложить в них всё то, что годами сдерживали. Она первая теряет контроль — тихий, резкий вздох, дрожь по всему телу, и он, следом, утыкается лицом в её шею, стискивая её, будто боится, что она исчезнет.       Когда всё затихает, только дыхание остаётся между ними. Её ладонь лежит на его спине, горячая, будто она хочет убедиться — он тут.       — Ты в порядке? — наконец спрашивает она и морщится от беспокойных колебаний в своем голосе.       — В порядке? — спрашивает он откуда-то из-под ее ключицы. Она не может видеть его лица или как следует его рассмотреть, но он целует ее кожу, и она воспринимает это как хороший знак. — Сказать это было бы преуменьшением.       Стеснение, поселившееся в ее груди, внезапно ослабевает.       — Правда?       — Правда, — снова говорит он, на этот раз поднимая голову. Его глаза мягкие, а улыбка ленивая. — Просто набираюсь сил.              — Хорошо, — она смотрит, как он встаёт на ноги. Он стоит к ней спиной, пока пытается уравновесить тело и пойти в ванную, и это еще одно памятное зрелище, которое, как она знает, вернется, чтобы преследовать ее, когда ей больше всего понадобится сохранить свои мозги. — Но ты вернёшься?       — Куда бы я ушел? — хмурится он и через минуту возвращается из ванной с полотенцем для ее волос.       В тот же день Энни, к своему удивлению, получает оба пункта из списка невысказанных желаний: несколько часов ленивых, почти наглых поцелуев и пару не менее запоминающихся актов повторения, о которых, возможно, потом придётся не думать вблизи дипломатических столов.       Армин, с абсолютно серьёзным лицом, заявляет, что не может покинуть её комнату — дескать, одежда у него «технически непригодна для выхода в свет». Энни закатывает глаза, но не выгоняет. Не потому, что верит, а потому что… зачем портить хорошую отговорку?       Она уже почти смирилась с тем, что теперь не сможет взглянуть на него, особенно в официальной обстановке, не вспомнив, как он выглядел под ней — растрёпанный, задыхающийся, с глазами, полными какого-то проклятого обожания. Впрочем, она всё равно не особо горела желанием сохранять нейтральность.       Да и, если уж быть честной, ей даже нравится немного пострадать от собственных воспоминаний.