Тени

Он не помнит, когда точно всё это началось. Просто в какой-то момент он начал слышать чужой голос. Глас преследовал его, как навязчивая мысль, идея о невозможном, которая с каждым новым днём казалась ему реальнее. Это было похоже на медленное схождение с ума или одержимость одной лишь странной целью — создать машину, которая будет работать благодаря ангелу, помещённого в него. Джефф не знал точно как он пришел к такой мысли, самостоятельно ли нет, но одно он знал точно — это выведет его из кризиса. Почему? Потому что об этом будут говорить все, в это захотят вложиться власти... Откуда Эрнстманн это знал? Он не имел ни малейшего понятия о возникновении этой уверенности и знания. Было не так важно сошёл ли он действительно с ума от суровой критики и быстро затухнувшей славы, или кто-то намеренно нашёптывал ему столь безбожные идеи, если есть выход из положения, значит нужно им воспользоваться.

И он начал действовать.

Сначала проекты, чертежи, затем один за другим начали появляться люди, готовые вкладываться в эту идею, потом строительство, и чем дальше всё это заходило, тем чётче говорили мысли... Или точнее быть не они, а чей-то шепчущий голос. Признаться честно, Джефф никогда не слышал подобного ни у одного человека. Самой интересной особенностью было то, что голос говорил достаточно разборчиво в темноте или в плохо освещённом месте, где было много теней. Он никогда не звучал по-человечески: шептал, шипел, едва слышно что-то произносил, но никогда не говорил в полный голос и не кричал. Он не приказывал, не призывал, а лишь слегка подталкивал, и всё всегда выглядело так, словно Эрнстманн сам принимал это решение без чьей-то подачки.

Но он чувствовал, что всё же тут что-то не совсем так.

Джефф знает: за все в этом мире нужно платить и за это тоже придётся что-то отдать. Это было логично. Какой бы высокой не была цена, он уже сполна использовал чей-то дар. Он догадывался, что это явно не благие силы, но они помогали ему выкарабкиваться со дна. Эрнстманну было не столь важно были его открытия и изобретения во благо людям и Земле или во вред, главное, чтобы о нём снова заговорили и выделили побольше финансов на разработки. Джефф был голоден до открытий и славы, и даже если ему придется отдать за это душу, он сделает это без колебаний. Да и выбора у него уже нет, во всяком случае придётся. Оттуда ничто за даром не приходит. В один из тех поздних вечеров, когда он задерживался в опустевшей лаборатории из-за двигателя, голос вновь явился, но на этот раз не один. — Осталось ещё совсем немного, — донёсся до учёного привычный неестественный полный клёкотов, шипения и сиплых вздохов шёпот. — Конструкция готова, остался лишь маленький штрих. — Штрих говоришь... — доктор слегка нахмурился, скорее от усталости, чем от сомнения. Он слегка облизнул сухие, потрескавшиеся губы, глядя на сооружение перед собой. — И что же это за штрих?.. — Кровь, — по телу пробежали мурашки, но не от страха, а от внезапно обдавшего его тело холода. — Нужна твоя кровь, — чьи-то большие холодные руки закрыли ему глаза. Они плотно сжали его лицо впиваясь в кожу до ужаса острыми когтями, рассекая скальп на лбу и зоне бакенбард. Эрнстаманн сжал челюсти, зубы заскрипели от неприятных ощущений. Тёплая кровь струилась по лицу медленно, неспешно окрашивая его в багровый. Ногти существа сильнее впивались в кожу и плоть, словно вытаясь оторвать, отскаблить кусок побольше от черепа. Кровь стекала на руки существа (по крайней мере так казалось доктору), размазываясь по лицу учёного, а затем медленно капала на машину перед ним. Не зная от чего, Джефф начал вздрагивать, ему казалось, что кровь не должна попадать туда, и попытался как-то это исправить, но вместо того чтобы пошевелить рукой всё его тело сковало незримыми руками. Они обвивали его, словно змеи, сминая одежду, ощупывая ноги, руки, туловище, плотно впиваясь в тело пальцами, сковывая любые телодвижения. Становилось необъяснимо холодно настолько, что Эрнстманн постепенно переставал ощущать собственные конечности. Пальцы не шевелились, лишь слегка поскривывали суставы, но в этой мёртвой тишине их скрип казался оглушительно громким. — Не беспокойся, смертный, так нужно, — успокаивал голос, когтями пробравшись до самого черепа, слегка его царапая. Кровь, обжигая лицо, крупными каплями капала на изобретение, хлюпая и чавкая, наполняла лабораторию мерзким железистым запахом. Ощущение было до ужаса мерзким, челюсть свело от болевого шока, дыхание спёрло, к горлу подступил комок чего-то неприятного. — Вытерпи боль. Докажи, что достоин был слышать глас мой, докажи, что не ошибся я в избраннике своём. Внемли моему голосу, избранный, внемли и повинуйся, — тело учёного содрогнулось. В миг всё пропало: и боль, и руки, и голос. Ощупав собственное лицо, Джефф понял, что никаких рубцов, шрамов или открытых ран нет, лишь слегка подсохшая кровь на лице и машине говорили о том, что что-то всё же было. Это было явно не сумасшествием, но, похоже, он настолько за всю свою жизнь погряз в грехах, что стал тем, кто совершит самое ужасное богохульство в истории человеческой нации. Благодаря какой-то уловке существа, снизошедший на землю Архангел действительно оказался в двигателе. Это был триумф, новое начало, новый уровень его величия. О, как он был доволен собой. Слава и деньги, пришедшие ему вместе с этим жалким Уриилом, были упоительной наградой, которую он жаждал почти два десятка лет. Несмотря на всю греховность происходящего, садистская черта Эрнстманна проявлялась в этом деле как нельзя кстати. Истязать Архангела было одним удовольствием. Крики о помощи, мольбы, всхлипы, визги, хрипы, ох, какими приятными были звуки его ушам. Искажающееся в муках прилестное личико снизошедшего всегда было какой-то по-особому очаровательной картиной. Испачканный, истерически захлёбывающийся в собственной крови и слезах Уриил был особым произведением искусства для такого больного садиста, как Джефф. — Выпусти!.. меня!.. Помоги!.. мне!.. — хрипло, сплёвывая очередную скопившуюся во рту и горле кровь, молил Архангел. Его руки, закованные железными браслетами, лихорадочно тряслись, тело изнемогало от множественного количества трубок, перья с каждым новым включением двигателя все больше осыпались, лицо и тело принимали безобразный вид, от внутренних органов мало что осталось в целости, а нижняя часть тела и вовсе отсутствовала уже довольно давно. Белоснежная кожа чернела от скопившегося гноя, отсутствие стирильного ухода давало о себе знать, золотые локоны слиплись от крови и поредели. От прекрасного Архангела оставалось лишь название, сам он медленно рассыпался в прах под силой человеческих и нечеловеческих умений. Невзирая на просьбы, из-за которых Уриил срывал голос, Эрнстманн, стоящий в тени, с самодовольной ухмылкой раскуривал сигарету, наполняя лабораторию противным, едким дымом. Пепел осыпался на кафель и лакированные ботинки учёного, оставляя грязные следы на полу, которые он смело притаптывал. Тут вдруг его обдало холодом, тело обхватили чьи-то цепкие большие руки, придерживая его за рёбра, всё медленно заволокло тёмной дымкой. Крики Архангела утихли, а недокуренная сигарета упала под ноги доктору и исчезла во мгле. Тут вдруг послышались хлопки крыльев, а тело учёного обдало мощными волнами воздуха. — Прекрасная работа, смертный. В который раз доказываешь, что достоин слышать глас мой, — могучие крылья сцепились в кольцо, скрывая фигуру Эрнстманна. Руки Падшего плотнее прижали человека к собственному телу, одна держала его за талию, другая за плечо. — Он не слышит и не видит. Ослабевший глупец попал в плен собственной агонии и не заметит присутствия моего и отсутствия твоего, — голова некогда ангела легла на плечо Джеффа, выцветшие светлые вьющиеся волосы заструились по груди учёного. Лицо у Падшего было бледным, ещё бледнее чем у измученного в энергетической клетке Уриила, а выражение было более чем спокойным. Взгляд у сонных, полуприкрытых глаз был не враждебным по отношению к смертному, но в нём читалось желание возмездия любой ценой. Его губы не изгибались в злорадной усмешке, но ощущение его ликования было повсеместным. — Как сладок грех, как сладко богохульство, и ты единственный из смертных всех кто познаёт всё это так искусно... Продолжишь так грешить и будешь награждён, но двери Рая впредь на век тебе закрыты. — Уже не важно, — произнёс Джефф, не смея пошевелиться в руках Падшего, что разглядывал его лик. — И в правду не ошибся в тебе я, смертный. Удержи его подольше, и даровано будет тебе бесчисленное, — Падший дотронулся до щеки Эрнстманна, и дымка растворилась.