Finesse

Finesse

Максимиллиан Штраус считает себя опытным игроком в большой политике и высшим хищником в дебрях интриг Камарильи. А поэтому тонко чувствует, когда в воздухе — будто едва уловимым запахом эфира из треснувшей реторты — тянет дыханием грядущих перемен. Чувствует ещё до того, как найдёт их причины или логические предпосылки. Так происходит и в этот раз, когда он сидит в ложе театра на очередном собрании, устроенном князем Лос-Анджелеса. Показательная казнь сородича, нарушившего традиции и без разрешения обратившего в вампира случайную девушку — вовсе не тот повод, по которому Максимиллиан хотел бы оказаться здесь. Он не знаком с бедолагой лично, а соблюдение установленных правил считает важной, хоть порой и жестокой необходимостью для сохранения Маскарада, призванного скрывать мир вампиров от мира людей. Но, тем не менее, смотреть на то, как князь кичливо изображает из себя мудрого и справедливого судию, не доставляет ему ни малейшего удовольствия. И не ему одному — Максимиллиан уверен в этом. Положение нынешнего князя не отличается избыточной прочностью и авторитетностью, а многие из его решений не находят популярности у правящей верхушки Камарильи. И подобные «собрания» — лишь очередное из подтверждений: на улицах города бушует эпидемия, привлекая ненужное внимание людей и угрожая Маскараду, а князь не находит ничего важнее, чем демонстративно блеснуть силой своей власти. А то и вовсе вместо решения насущных проблем принимается гоняться за древними легендами… Впрочем, это тема для отдельного размышления. И — одна из причин, по которым Лорды клана Тремер и направили Максимиллиана в Лос-Анджелес. Формально — в качестве регента клана и хранителя капеллы. По факту же — в качестве наблюдателя, которому надлежит следить, выжидая, не закачается ли трон под князем слишком сильно. И в этом случае — слегка подтолкнуть его. Иной мог бы счесть подобное назначение отличной возможностью воплотить в жизнь собственные амбиции. Но для грамотного стратега подобные честолюбивые устремления кажутся до смешного низкой планкой. Мелочно и глупо мечтать о собственном возвышении, в то время как можно привести к величию весь свой клан. Максимиллиан тасует колоду, точно зная, что каждая карта в ней должна быть разыграна в своё время, и никак иначе. Князь делает свой ход, отдавая приказ привести смертный приговор для отступника в исполнение. Новообращённую им девушку — ошеломлённую, вряд ли вообще понимающую, что сейчас происходит — ждёт та же судьба. Этот факт выглядит уже куда менее справедливым, и Максимиллиан разглядывает девушку сквозь цветные линзы своих очков со смесью сочувствия и сожаления: двух мучительных смертей за один час он не пожелал бы даже некоторым из своих врагов. А потом, будто почувствовав его внимание, она неожиданно вскидывает голову, безошибочно находя в полутёмном театре именно его глаза. Взгляд цвета присыпанной пеплом стали режет своей остротой, и Максимиллиан неожиданно понимает, что именно пыталось подсказать ему его чутьё: вторую жизнь ей дала та же кровь, что течёт и в его жилах. Она Тремер. Он не имеет права открыто вмешаться. Только не сейчас — давая князю повод усомниться в собственной лояльности. Но вмешаться ведь может и кто-то другой, если вовремя подстегнуть в нём нужную мысль. Не зря же Тремер носят дурную репутацию среди других кланов. И хранят от них свои тайные знания тоже не зря. Здесь собрались только Старшие. Почти бесполезно пытаться внушить высшему вампиру свою волю, тем более вот так спонтанно. А вот немного подтолкнуть того, кто и сам только и ищет повода выступить против… «Останови это». — Останови это! — выкрикивает вслух лидер Анархов, оппозиционеров, на каждом углу вопящих о ненависти к Камарилье, но всё равно неизбежно являющихся её частью. Этого неожиданно оказывается достаточно, чтобы князь сменил свою показную строгость на не менее показное великодушие, да ещё и выставив его своим собственным решением, а вовсе не изворотливой уловкой в попытке избежать открытой конфронтации. Максимиллиан покидает ложу, не дожидаясь окончания представления. Он ещё не может точно рассчитать, какую пользу способны принести ему сегодняшние события, зато в их правильности он, напротив, ничуть не сомневается. В его колоде становится на одну карту больше, и хоть пока она брошена на сукно стола рубашкой вверх, отгадать её достоинство и масть — лишь вопрос времени. Максимиллиан наводит справки. Поначалу — исключительно из академического интереса. Её зовут Таисия. Таис. Как афинскую гетеру, снискавшую благосклонность самого Александра Македонского. Весьма символично, учитывая внезапную милость князя Лос-Анджелеса и его решение сохранить новообращённой жизнь вопреки сложившимся правилам. Не от избытка человечности, разумеется. Князь молод и часто недальновиден, но возможность заполучить верную пешку, до конца своей не-жизни обязанную и благодарную ему за избавление от смертного приговора, вполне могло явиться блестящим решением с его стороны. А могло оказаться и самой фатальной из его недальновидностей. И здесь Максимиллиан усматривает возможность уже для себя самого. Он тасует колоду, и карта, которую князь с уверенностью считает своей, может стать в этой колоде неплохим разменом. Особенно сейчас, когда враги Камарильи заключают промеж собой сомнительные союзы. А князь, вместо того, чтобы разобраться с этим, в погоне за властью и тщеславной потребностью в признании, запускает клыки в человеческую политику, противореча самим основам Маскарада, пусть и косвенно. А попутно — бредит мифологическими пророчествами: разыскивает древний саркофаг, прибывший в город при загадочных обстоятельствах на одном из кораблей и при загадочных же обстоятельствах похищенный прежде, чем попасть к нему в руки. Что князь рассчитывает в нём обнаружить — одного из древнейших вампиров, чья кровь позволила бы ему шагнуть через несколько поколений, сравнявшись по силе с тысячелетними старейшинами, или самого Каина, праотца всех проклятых из библейских легенд — Максимиллиан не знает. Он не слишком верит в пророчества и знаки судьбы, но как тот, кто сведущ в самых тёмных областях кровавой магии, способной извратить суть жизни и смерти — извратить куда сильнее и чудовищнее, чем сам факт существования вампиров в этом мире, — уверен: некоторые двери и замки лучше никогда не открывать. В любом случае, то, как отчаянно князь разыскивает саркофаг, обнажает его слабость. Максимиллиан сделает всё, чтобы об этой слабости узнало как можно больше сородичей, в особенности из тех, кто всё ещё лоялен князю. И Таисия Элитис — свежая кровь в закостенелом обществе Лос-Анджелесских вампиров — поможет ему в этом. Даже если пока сама не знает об этом. Узнать адрес квартиры — крошечной каморки на окраине Санта-Моники, любезно предоставленной ей князем, — не составляет труда. Отправить туда посыльного с лично подписанным приглашением в капеллу — ещё проще. В том, что она придёт, Максимиллиан даже не сомневается. Едва ступившая в мир ночи и ещё не знающая его порядков, лишённая обратившего её сира, который должен был обучить своё дитя правилам новой не-жизни, — она не откажется использовать возможность завести столь полезное знакомство. В особенности учитывая, что среди той немногой информации, что ему удалось выяснить о её человеческой жизни, значился один весьма любопытный факт: Таисия Элитис активно интересовалась оккультными науками, скупив практически все доступные тематические книги в штате и за его пределами. Занятно. Не это ли привлекло к ней обратившего её отступника, мир его праху? В ней есть чему привлекать. Максимиллиан отмечает это, когда она появляется на пороге его гостиной в капелле. У неё серые глаза и взгляд одновременно твёрдый, как сталь, и подвижный, будто жидкая ртуть, а волны тёмно-каштановых волос расчерчены двумя яркими прядями белоснежной проседи. Занимательная деталь для столь юного возраста. А ещё она очень умна. Максимиллиан понимает это почти с первых минут разговора: по тому, какие вопросы она задаёт, как слушает ответы, по тому, как моментально вычленяет из этих ответов самую суть. Кроме того, она понятия не имеет о том, как новообращённой предписано относиться к регенту: с благоговением и непроходящим страхом вызвать его недовольство. Таис говорит с ним уважительно, безошибочно чувствуя в нём Старшего. Но без заискиваний, без фальши, без попытки угодить или напротив — выразить демонстративное пренебрежение к существующей иерархии. И это ему только на руку. Она — одна из Тремер, но в то же время — не часть Пирамиды клана. Её второе рождение само по себе — почти что нонсенс. Тремер не обращают в себе подобных кого попало. Кандидатов на обращение тщательно выбирают и долгие годы тренируют на низших из ступеней Пирамиды, прежде чем сделать их частью клана. Чем руководствовался один из них — пусть и отступник, презревший правила Пирамиды и Камарильи, — обрекая своего новообращённого птенца на столь незавидную судьбу? Ведь Тремер, обращённый вне Пирамиды, — априори изгой. Если только не докажет делами свою пользу и преданность клану. Но если Таис только захочет — Максимиллиан сможет предоставить ей возможность доказать. И возможность захотеть этого предоставит тоже. Максимиллиан рассказывает ей о Камарилье и том, как та хранит Маскарад, ограждая людей от мира ночи. Об Анархах, которых не устраивает существующий порядок вещей. О врагах Камарильи, кланах-ренегатах, считающих, что вампиры должны открыто править миром, а люди — выступать лишь в качестве скота, призванного удовлетворять их потребности в пище и извращённых желаниях. Рассказывает о проблемах Лос-Анджелеса, об эпидемии, разносимой среди людей, и разносимой явно намеренно, кем-то из недобросовестных сородичей. Ненавязчиво вкладывает в её голову мысль, что князь не особенно озабочен данной проблемой в подконтрольном ему домене. И что если бы она — как новое лицо в этом городе — провела собственное расследование и вышла на виновных, то могла бы рассчитывать на его безусловную благодарность. Максимиллиан тасует колоду карт, и эта первая партия позволит ему выяснить, что за масть попала к нему в руки. Таис появляется в капелле снова куда скорее, чем он предполагал. И ему остаётся лишь удивляться той изобретательности, с которой ей удалось в столь сжатые сроки выйти на секту безумных фанатиков, возомнивших себя творцами нового мира, и пресечь расползавшуюся по городу заразу. Что ж, теперь его черёд оправдывать её ожидания. Таис — Тремер, и этот факт позволяет Максимиллиану многое. Он не имеет права обучать её по всем правилам, как члена Пирамиды, но ничто не запрещает ему дать ей доступ к библиотеке капеллы, с бесконечным удовлетворением замечая, каким восторгом загораются её глаза. Ничего не запрещает ему недвусмысленно дать ей понять: она может приходить сюда так часто, как только захочет. И получать ответы на все свои вопросы. Зарождать в её мыслях необходимые ему идеи требуется взвешенно: не в лоб, но задавая нужное направление. Оставляя подсказки для её острого критического ума. Задавая вопросы с двойным дном. Позволяя ей читать между строк. А порой, напротив, — намеренно делясь настолько закрытой теневой информацией, к которой имеет доступ не каждый из Старших. Максимиллиан уверен — Таис распорядится этой информацией верно. Возможно — не вполне так, как он рассчитывает. Но он даёт ей эту небольшую свободу, с интересом наблюдая, куда это её выведет. Максимиллиан перебирает карты в своей колоде, и Таис — далеко не единственная ставка, способная привести его к победе. Однако именно её появление в городе неуловимо меняет расстановку сил. Он чувствует это. В этом ли причина того, что ей он излагает свои мысли несколько откровеннее, чем, возможно, следовало бы? Или же всё дело в её живом текучем интеллекте, в непраздном любопытстве, в непритворном стремлении докопаться до сути вещей? В уверенности, что она поймёт и разделит его точку зрения? Максимиллиан получает возможность убедиться в этом довольно скоро, когда в одной из ночных бесед в библиотеке Таис спрашивает его мнения о князе. Когда это мнение выходит куда более честным, чем следует высказывать даже в обществе доверенных лиц, не говоря уж о случайных собеседниках. — Скажем так: его пути использования власти сильно отличаются от тех, что лично я считаю приемлемыми и разумными, — говорит он, откладывая недочитанную книгу. — Но князь — глава Камарильи, и воспринимать его следует исключительно в разрезе её благополучия. Или напротив: вреда, который способны нанести недальновидные решения. — Ты бы справился лучше, не так ли? Этот вопрос с подвохом так похож на его собственные излюбленные вопросы-ловушки, что он невольно смеётся. — Даже если и так — меня не прельщают столь низкие высоты. Меня занимают исключительно интересы клана. И Камарильи. — Именно в таком порядке? — мгновенно замечает Таис прозвучавшее между строк с такой проницательностью, что Максимиллиан снова не может удержаться от смеха. Она точно далеко пойдёт. А он, в свою очередь, всячески этому поспособствует. Тем не менее, Максимиллиан слишком предусмотрителен, чтобы даже в этой откровенности — безусловно, приятной, — позволять себе пересекать некоторые границы. Многие границы. Он может сколь угодно приближать Таис к себе, но она всё ещё продолжает оставаться человеком князя, прежде всего обязанным выполнять его приказы. И это неизбежно вызовет конфликт интересов, когда другие игроки будут пытаться ввести её в заблуждение. Когда — как и он сам — разглядят в ней потенциал и способность качнуть пребывающие в хрупком равновесии чаши весов в одну из сторон. Всё же, она ещё слишком не искушена в интригах мира ночи, а в этом чёрном омуте всегда найдётся рыба покрупнее нынешнего выскочки-князя. Он мог бы научить её не верить никому. Но по этой логике она не должна будет верить и ему тоже. А это в его планы никак не входит. Вместо этого Максимиллиан шаг за шагом внушает ей, что он — единственный, с кем она может открыто делиться своими мыслями. Кому может рассказать абсолютно обо всём, что происходит в городе. Прежде чем выйти из игры и отправиться в отбой, эта карта должна принести ему максимально возможную взятку. Это становится особенно важным, когда князь поручает поиски вожделенного саркофага своему новому и самому перспективному кондотьеру, поручает их Таис. Что может одна лишь только новообращённая? Хороший вопрос. А на что способна одна единственная искра, упавшая на сухую хвою? На что способна капля воды, ударившая в тещащую по швам прогнившую плотину? Или лёгкое дуновение ветра, качнувшее уже столетиями пожираемые ржавчиной металлические опоры? Её положение в городе совсем не высоко, да и жизнь её стоит недорого, однако именно её вмешательство раз за разом нарушает или напротив — претворяет в жизнь — планы сильных мира сего. Князь далеко не глуп, чтобы тоже не понимать этого. Чтобы не уловить грядущие перемены и не попытаться обернуть их себе на пользу. Не зря же, при всей непопулярности его решений, у князя всё равно множество верных последователей. Он молод и красноречив. Он способен вести за собой, убеждать в своей правоте. Особенно тех, кто молод тоже, кто не успел проникнуться существующим порядком вещей, кто наивно и недальновидно считает правила Маскарада устаревшими. Поэтому задачей Максимиллиана по-прежнему остаётся следить, чтобы от брошенной «искры» вспыхнуло именно нужное ему здание. Максимиллиан продолжает делиться с Таис тайным знаниям Тремер, уже почти наверняка уверенный, что скоро сможет делать это на законных основаниях. Поручительство регента — достаточно веский повод, чтобы Лорды клана рассмотрели возможность принятия Таис в Пирамиду. Ещё один шаг к тому, чтобы превратить благодарность в лояльность: гораздо более ценную, нежели принятый среди Тремер ритуал уз крови, который должен связывать любого нового птенца со старейшинами, искусственно подстёгивая его верность и согласие с любыми их приказами. И если — когда — Таис действительно станет частью Пирамиды, Максимиллиан должен будет найти способ сделать ради неё исключение и отсрочить ритуал на неопределённый срок. Или навсегда. Правила есть правила, и Максимиллиан не сторонник их нарушения без крайней нужды. Однако, видя потенциал Таис, он находит саму идею сломить свободу её воли высшим уровнем глупости. Да, она ещё юна и слишком многого не знает. Да, ей определённо нужна рука, что будет направлять её. Но — лишь направлять, а не тащить за ошейник на коротком поводке. Искусственная раболепная верность не имеет никакого отношения к настоящей преданности, которую нужно ещё постараться заслужить. Максимиллиан знает тысячи способов сделать это, но практически все варианты неизбежно сводятся исключительно к выбору между «простым» и «честным». Или ни тем и ни другим. Этот выбор всегда увлекателен. Как и его последствия, далеко не всегда оказывающиеся предсказуемыми. Например как обнаружить, что отвечать на вопросы Таис и высказывать мнение на порой неожиданные темы — это не только занимательно, но и удивительно приятно. Что ему нравится обучать её. Нравится подбирать для неё книги из обширной библиотеки капеллы. Нравится давать ей возможность выбрать самой, мысленно угадывая, что заинтересует её сильнее. Нравится, когда она поглощена новыми знаниями настолько, что, увлёкшись, не успевает уследить за временем и проваливается в сон прямо с раскрытой книгой на диване его гостинной в рассветный час: как и большинство новообращённых, Таис всё ещё довольно зависима от суточного ритма, в то время как сам он при необходимости может бодрствовать большую часть дня. Не самая безопасная неосмотрительность для вампира: засыпать в чужом присутствии. Даже в его. Тем более — в его, учитывая, что он провоцирует подобное намеренно. Намеренно предлагает ей что-нибудь особенно увлекательное незадолго до рассвета, находя нечто необъяснимо притягательное в этом ощущении её неосознанного доверия. Это сложное чувство. Когда живёшь так долго, все чувства становятся слишком сложными. Чистая радость, искренняя грусть, ярость, страх, незамутнённая страсть — всё это остаётся уделом юности. Не проходит и первой сотни лет, как радость подёргивается серым пеплом отстранённого удовлетворения, разбавленного вечным поиском подвоха. Ярость обращается холодом отсроченной мести, замедленным таймером, способным отщёлкивать годы и столетия до момента свершения. Грусть становится невнятной тоской о чём-то давно и безвозвратно ушедшем, погребённой под толстым слоем равнодушия. Незамутнённого же не остаётся и в помине. Лишь поначалу кажется, что прежние привычки и желания всё ещё необходимы. Потребность в близости, привязанностях, телесных проявлениях симпатии и расположения — от дружеских рукопожатий и до постельных утех — всё это остаётся возможным, но быстро теряет свою важность. Становится не обязательным. На смену дружбе приходит сухой расчёт, а в чьей-либо попытке сблизиться неизбежно (и как правило — небезосновательно) усматривается двойное дно. Даже магия крови, хоть и не теряет своей привлекательности с годами, из горящей страсти всё равно оборачивается лишь спокойным исследовательским интересом. Всё, что раньше было чувствами, превращается лишь в инструменты для достижения необходимых целей. И Максимиллиан убеждается, что выбрал эти инструменты верно, когда в одну из ночей Таис пересекает его порог, чтобы получить совет: барон Голливуда поставил перед ней задачу выдворить из его владений сверхъестественного стража. Ожившую каменную горгулью, грозившую нарушить Маскарад самим фактом своего существования. Это тревожные вести, и даже жаль, что в данных обстоятельствах было бы не слишком уместно похвалить Таис за её сообразительность: ведь она безошибочно пришла именно к нему. Хоть и, разумеется, не могла знать, что именно он создал стража много столетий назад — как защитника клана, переживавшего в те годы тёмные времена. Не могла знать, что это было его серьёзной ошибкой, последствия которой он не сумел разрешить до сих пор: страж сбежал из-под его контроля и вот уже не один век слонялся по свету, угрожая Маскараду. А теперь — угрожает ещё и благополучию клана: барон Голливуда уже давно сочувствует Анархам и не слишком уважительно относится к заветам Камарильи, а к Тремер — в особенности. И если только дать ему повод уличить регента на столь высоком уровне… Это плохо. Это чревато открытым противостоянием. Это способно не только нарушить планы Максимиллиана, но и поставить под угрозу весь клан. Вдвойне плохо, что он не может вмешаться лично, хотя по всем правилам обязан: отвечать за свой промах, пусть и многовековой давности, надлежало только самому. Но с другой стороны — никто даже близко не должен заподозрить его участие в этом. Кроме Таис. Ей он расскажет открыто. — Надеюсь, ты понимаешь, чем это грозит для клана, если кто-то узнает о моём вмешательстве? — заканчивает он, изложив всё, что ей требовалось знать. «И чем это грозит лично для тебя, если Лорды Тремер узнают, что неонат клана предал его интересы». Этого Максимиллиан не добавляет вслух. И правильно делает: на её лице и без того вспыхивает искреннее возмущение, а губы изгибаются в до того непритворной обиде, что невольно хочется коснуться их пальцами, чтобы немедленно разгладить эти напряжённо опустившиеся уголки. Конечно же, он не станет делать ничего подобного. — Я понимаю, — отвечает Таис со взвешенной сдержанностью. — Ты можешь быть уверен во мне. Максимиллиан кивает, предпочитая не озвучивать, что единственный, в ком он может быть уверен — это он сам. Однако сейчас ему не остаётся ничего иного, кроме как испытать на себе оборотную часть острого лезвия под названием «доверие». Взяться за него открытой ладонью и лишь надеяться, что клинок не двинется навстречу. Он раздаёт колоду для очередной партии, на ощупь пытаясь угадать под безликой рубашкой старшую карту. И Таис вновь не разочаровывает его, разобравшись со стражем максимально тихо и изящно. А заодно даёт неоспоримый повод донести её заслуги до Лордов. Максимиллиан добивается её принятия в Пирамиду. Предоставляет ей квартиру в здании капеллы. Предоставляет ей полный доступ к тайным знаниям Тремер уже без оглядки на возможное нарушение правил. Он тасует колоду карт, теперь уже точно зная: в его руках оказался козырь, и разыграть его надлежит в строго определённый момент. А до тех пор — он продолжит делать её сильнее. Даст ей всё, чего она была несправедливо лишена при своём втором рождении. Всё, чего она захочет. Или почти всё. Чтобы, когда настанет черёд выбирать между словом регента и словом князя, её выбор был столь же уверенным и безоговорочным, как в этот раз. Тауматургия — сложная и опасная магия, способная как заставить кровь врагов буквально вскипать в их жилах, так и сжечь дотла самого заклинателя, не сумевшего совладать с её мощью. Такая опасность существует даже для искушённых адептов, не говоря о только-только начавшей прикасаться к тайным знаниям неофитке. Поэтому во время тренировок Максимиллиан неизменно стоит за плечом Таис, подсказывая и направляя. Может быть, чуть ближе, чем требуют правила обучения новичков. Но ведь он и рассказывает ей чуть больше, чем ей было бы положено знать, так что это вполне справедливо. Она редко ошибается и ни разу — фатально. Тем не менее, обязанности наставника предписывают всё равно быть готовым в любую минуту перехватить вышедшую из-под контроля разрушительную силу крови. Поэтому он рядом. Или потому, что так удобнее смотреть поверх цветных линз, как отблески света бликуют в серебристых прядях её волос, с интересом перекатывая в голове занимательную мысль: если коснуться этих прядей, если пропустить их меж пальцев — они завьются кольцами или будут перетекать, как шёлковые нити? Эта мысль ему неуловимо нравится, поэтому Максимиллиан не пытается отгонять её, несмотря на всю абсурдность. А ещё ему нравится, когда Таис сосредоточена настолько, что забывает о его присутствии. Когда, повернувшись, неожиданно для себя обнаруживает его на расстоянии полушага. Когда встречается с ним взглядом. Когда в этом взгляде мелькает замешательство, и её руки, всё ещё вскинутые в жесте завершённого заклинания, замирают едва ли в дюйме от его груди. Разумеется, Максимиллиан делает это вовсе не для того, чтобы смущать её. Но, тем не менее, ещё ему нравится замечать, как мимолётно вздрагивают её пальцы в эти секунды — так, будто она хотела бы коснуться. А ещё он замечает, как завороженно смотрят её глаза всякий раз, когда она уверена, что он не видит. Сложно не заметить этого. И глупо — не обратить к собственной пользе. Ему нужна её преданность. Нужна её привязанность, и если подобный путь способен оказаться наиболее эффективным — он поведёт её по этому пути, взвешивая каждое слово, выверяя каждый жест, вкладывая чёткий смысл в каждую улыбку. Можно было бы счесть это сомнительным с моральной точки зрения. Можно — будь это одной только игрой. Но невозможно достоверно сыграть искренность, если за ней не стоит совсем ничего настоящего. Что было его настоящим? Интерес. Приязнь, обусловленная принадлежностью к одному клану. Желание защитить, взять под крыло юного птенца Тремер, коих и без того осталось слишком мало. Желание поделиться знаниями с кем-то, кто способен оценить этот дар по достоинству. Любопытство. Желание видеть, как птенец расправляет крылья. Желание быть той рукой, что поддержит в полёте. Желание направлять. Испытывать гордость за свершения. Помогать стать лучше после промахов. Восхищение: гибким и пытливым умом, тягой к знаниям, пылким, ещё не успевшим покрыться прахом прожитых лет желанием жить даже в не-жизни. Этого довольно, чтобы быть достаточно честным перед ней. Этого недовольно, чтобы быть до конца честным перед самим собой. Потому что есть и ещё одно чувство. Влечение. Не то, что способно помрачать разум и заставлять плоть гореть. Но то, что неумолимо тлеет в глубине невыразимым желанием позволить себе. Позволить не отвернуться от прямого взгляда. Не остановить себя в мимолётном желании ответить улыбкой на улыбку. Не отстраниться от случайного соприкосновения плечами в узком коридоре промеж книжных стеллажей. И не искать обтекаемых ответов на прямые вопросы. Стоило ли жалеть, что привилегию идти за своими желаниями он давно уже утратил, обменяв на одиночество прожитых веков и несвободу высокого статуса? Возможно. Только вот и способность искренне сожалеть о чём-либо осталась там же, в глубине веков. Колода карт перелетает из руки в руку в эффектном флорише, отвлекая внимание недостаточно наблюдательных игроков; козырь прячется в рукаве, ожидая своего часа. Решающей партии не приходится ждать слишком долго. Таис находит для князя его саркофаг. А вместе с ним — и тёмные тайны, вплетённые в паутину опутавших город интриг: в погоне за властью, князь вступил в сговор с давними врагами Камарильи, и как только он понимает, что ему грозит разоблачение, он объявляет охоту за Таис, публично обвинив её во всех собственных промахах. Для Максимиллиана в этом нет ничего удивительного: князь не чужд большой политике, хоть и искусен в ней не настолько, насколько требует его высокое положение. Это довольно грубый ход с его стороны: никто из Старших не отнесётся к этой наспех скроенной лжи всерьёз. Но и это может оказаться действенным, если поверят десятки остальных, кому князь обещал награду за голову «отступницы»: убийство Таис, которая знает слишком много, поможет ему одним махом спрятать в воду все неподчищенные концы. Мысль об этом оказывается неожиданно неприятной. Даже исключительно в теоретии. Карты шелестят в колоде, метроном неумолимо отсчитывает удары до финальной раздачи: князь ещё не сумел получить ключ от саркофага, и одним лишь демонам известно, что произойдёт, когда тот всё же будет открыт. Дело ещё больше осложняется исчезновением Таис. Она не появляется в своей квартире в капелле, не выходит на связь даже по электронной почте. А все те, кто прежде беззастенчиво пользовался её талантом решать чужие проблемы и обещал поддержку, демонстративно отходят в сторону, не желая вмешиваться до тех пор, пока не станет ясно, в какую из сторон качнётся маятник нарушенного равновесия. Максимиллиан не знает, где скрывается Таис, и остаётся только надеяться на то, что если бы наёмники князя действительно смогли достать её — об этом уже трубил бы весь город. Но одной надежды недостаточно. Поэтому в дело идёт старый добрый подкуп: не все из нанятых князем оказываются лояльны ему настолько, чтобы не перебить эту лояльность более высокой ценой награды за живую Таис и эффективный саботаж охоты на неё. А там, где не срабатывают деньги, в ход идёт страх: довольно лишь небольшой демонстрации магии крови на парочке особо рьяных охотников, которым хватило глупости устроить засаду близ капеллы, чтобы оставшиеся мигом вспомнили о дурной репутации клана Тремер. И, разумеется, обязательно донесли до других, что не существует таких денег, за которые стоило бы вновь рискнуть появиться во владениях регента. Вскоре это даёт свои плоды: доверенные лица сообщают, что Таис удалось успешно уйти от погони в Санта-Монике. И Максимиллиан чувствует непритворное облегчение — такое позабыто-яркое — когда она наконец-таки появляется на его пороге. Она рассержена, заметно подавлена, обескуражена и бесконечно устала. Она долго молчит, не торопясь садиться на диван, лишь зябко обнимает себя руками, будто ещё помнит, каково это — чувствовать холод. В какой-то момент даже кажется, что она вот-вот порывисто шагнёт ближе, уткнётся ему в плечо и разрыдается, не выдержав свалившегося на неё груза предательства и осознания, что все, кто называл себя друзьями, лишь использовали её. Максимиллиан был бы не против этого. Тогда он мог бы накрыть ладонями её тонкие плечи. Мог бы переплести руки за спиной, не пожалев силы крови, чтобы на время вернуть телу давно позабытое живое тепло. Мог бы утешить её. Согреть. А секундой позже — сообщить, что и он — один из тех, кто использует её для достижения высших целей. Использует, возможно, даже больше, чем все остальные вместе взятые. Но Таис так и не двигается с места. Регент клана — не тот, кому следует плакаться в жилетку, и она слишком хорошо это понимает. Максимиллиан мог бы разрушить эту её уверенность одним лишь жестом. Мог бы. Но он готов разыграть свои карты, и она — джокер в этой колоде. Карта, которую он ставит против козырного короля. — Я рад, что ты пришла именно ко мне, — кивает он, когда Таис непривычно кратко и скупо излагает ему всё, что ей удалось узнать об измене князя и его дальнейших планах. — Разумеется, ты можешь рассчитывать на всю защиту и помощь, которую только способен дать тебе клан и я лично. Но если всё, что ты рассказываешь, правда — а у меня не было ещё ни единого повода сомневаться в твоих словах — дело принимает опасный оборот для всех нас. И я вынужден просить тебя о большем, чем ты уже сделала. Камарилье нужны неопровержимые доказательства. Мне довольно и твоего слова, чтобы начать действовать, но для архонтов и юстициаров — это слово новообращённого против слова действующего князя. Они должны увидеть, что он потерял контроль над городом и над самим собой. И сделать это под силу только тебе, Таис. Добудь ключ, который он так жаждет найти — пусть он решит, что ты пришла торговаться с ним за свою жизнь. Тогда он покажет своё истинное лицо. После его судьба будет решена. Таисия вновь долго молчит. Смотрит на пляшущие отблески пламени в камине. — Да. Конечно, — кивает она по-деловому сухо. Страшно ли ей? Думает ли она сейчас, как сумеет прорваться через полное здание вооружённой охраны князя — как живой, так и не-мёртвой? Прикидывает, по силам ли это одной единственной новообращённой, пусть и весьма талантливой? Чувствует ли себя преданной, вместо помощи и защиты получив лишь новый приказ ринуться в самое пекло? Сожалеет ли, что пришла сюда вместо того, чтобы просто исчезнуть из города, раствориться в ночи? Доверие — обоюдоострый клинок, втиснутый между двоими. И кто бы ни сделал шаг ближе — неизменно режутся оба. — Я знаю, что прошу уже об очень многом, — вновь нарушает Максимиллиан затянувшееся молчание. — Но должен попросить ещё об одном. — Ну разумеется. Я в вашем полном распоряжении, господин регент, — в её голосе мелькает едва ощутимая горькая усмешка. — Что угодно на благо клана и Камарильи. Именно в таком порядке, я помню. Она понимает слишком многое из того, что ей для собственного блага лучше бы не понимать. Но кое-что от неё всё же ускользает. — Обещай, что уцелеешь. Таис на мгновение замирает. Зябко стискивает собственные плечи, не отрывая взгляда от огня в камине. Едва заметно хмурится, будто сожалея о навеки утерянной возможности быть согретой его пламенем. — Обещаю, — выдыхает она, не поворачиваясь. — Боюсь, я вынужден просить тебя повторить, — Максимиллиан тоже шагает ближе к огню. Снимает очки, принимаясь неспешно протирать идеально чистые стёкла платком из нагрудного кармана. — Надеюсь, ты простишь мне некоторую старомодность, но я застал те времена, когда не существовало письменных договоров, заверенных подписями и печатями, и искренность обещаний и намерений определялась исключительно при взгляде в глаза. Таис поворачивается в его сторону. Глядит снизу вверх словно бы немного неуверенно, впервые видя его глаза без преграды цветных стёкол, и Максимиллиан прячет в уголках губ невольную усмешку, удовлетворённый эффектом от исчезновения этого символического барьера. Этого достаточно. Совершенно точно достаточно, чтобы сейчас она направилась в саму преисподнюю и свершила то, что должно — во благо своего клана, Камарильи и личной благодарности своего регента. — Обещаю, — повторяет она. Но напряжённая вертикальная складка над её переносицей так и не разглаживается. — Принимаю, — кивает Максимиллиан. Таис размыкает губы, будто хочет ещё что-то сказать. Или, возможно, не сказать, а сделать. Но не делает. Лишь только вновь в уже знакомом жесте чуть заметно вздрагивают и тут же замирают её пальцы. Он мог бы сделать это сам. Мог бы протянуть руки, взять её ладони в свои. Мог бы мягко сжать её пальцы, вкладывая в этот жест всё то, что так и не прозвучало вслух. Мог бы притянуть её ладонь к своей щеке, потому что не нужно быть искушённым в телепатии, чтобы прочесть в её взгляде, как сильно она хочет коснуться. Мог бы невесомо тронуть губами её запястье. Или не только запястье. И не только тронуть. Скорее всего, это положительно сказалось бы на её мотивации. Но позволить себе подобное было бы уже слишком бесчестным приёмом. Даже несмотря на то, что в этом не было бы ни капли фальши и притворства. Максимиллиан тасует колоду, и каждое карточное ребро оборачивается лезвием, режущим ему пальцы. «Иди же. Иди». Нет, он не пытается приказать ей. Он сам учил её закрывать сознание от чужого проникновения, и имеет все основания гордиться успехами своей юной ученицы. Просто отпускать её сейчас оказывается неожиданно тяжело. И острые грани осознания, что он возложил на неё слишком много, что это может оказаться последний раз, когда он видит её, до крови впиваются уже не только в пальцы. Колода карт перепачкана в этой крови, сделавшись скользкой, но права хоть на мгновение потерять из-за этого твёрдость хватки у регента клана Тремер нет и не будет. Таис уходит. И у Максимиллиана остаётся не так много времени, чтобы сделать всё зависящее от него для её успеха. Связаться с Лордами. Заручиться поддержкой архонтов. Получить высочайшее одобрение юстициаров — хранителей Традиций, имеющих право снимать князей с должности и назначать новых. Объединить усилия с их наблюдателями. Расчистить улицы, не допустив в грядущей схватке ни нарушения Маскарада, ни случайных жертв среди смертных. Когда приготовления завершены, Максимиллиан, двое наблюдателей от юстициаров и пара его доверенных подручных проникают в попирающую небо высотку, выбранную князем для собственной резиденции. Сделать это ожидаемо несложно: почти вся охрана князя, уверенного, что оклеветанная им Таис — главная его угроза и проблема, брошена на то, чтобы остановить её. А способность Максимиллиана сливаться с тенями настолько многократно превышает возможности рядовых вампиров — включая и самого князя — замечать незримое, что этого довольно, чтобы посреди царящего в небоскрёбе хаоса добраться до самого кабинета князя в пентхаусе на верхнем этаже (куда он велел втащить и злосчастный саркофаг, не доверяя его хранение более никому) и затаиться там до времени. До времени, когда чуть позже — и, очевидно, с куда меньшей лёгкостью — туда добирается и Таисия. Всё происходит именно так, как и задумывал Максимиллиан: едва заслышав о ключе от саркофага, князь теряет голову. Уже не скрываясь и не трудясь держать лицо, он не отрицает своих преступлений, суля Таис едва ли не равную с ним долю в мировом господстве в отчаянной попытке склонить её на свою сторону. Потерпев неудачу, пытается заставить её отдать ключ силой внушения. А не преуспев и в этом, совершенно теряет лицо, принимаясь упрашивать и умолять. Смотреть на это не слишком приятно. Да и не нужно: князь выбалтывает уже достаточно доказательств своей измены законам Камарильи, чтобы удовлетворить наблюдателей и тем самым подписать себе приговор. Раскрыв своё присутствие, Максимиллиан отдаёт приказ, и князя — теперь уже бывшего — берут под стражу. Юстициары выражают свою волю на диво единогласно, приказав Максимиллиану занять его место. Возможно, временно, пока Внутренний Круг старейшин не подберёт более подходящего кандидата. Или же нет. В любом случае, сколько бы времени ни было в его распоряжении — теперь это его трон и его место, и он использует всё это время и всю оказавшуюся в его руках власть с максимальной пользой для клана и Камарильи. Блестяще разыгранная партия. Карты уходят в отбой, но лишь для того, чтобы вновь стать частью тасуемой колоды. Максимиллиан дожидается, пока наблюдатели выведут бывшего князя из зала. И только после этого позволяет себе обратить внимание на Таис: та стоит в стороне возле огромного панорамного окна, за которым в ночной темноте сияет огнями раскинувшийся город. Усталая, задумчивая, как будто бы разом повзрослевшая. — Ты справилась, — говорит Максимиллиан, поймав её взгляд. — Я был уверен в тебе. — Хорошо, — Таис кивает, чуть прикрыв глаза. — Потому что я — не была. Что станет с саркофагом? — Он исчезнет, — отзывается Максимиллиан. — Как я уже говорил тебе прежде, некоторые силы в этом мире лучше не тревожить. Я не знаю, что скрывается под его крышкой, но уверен — в наших же интересах и не выяснять этого. Многое из забытого должно оставаться забытым. И наша задача — помочь всем забыть. Но что точно не будет забыто — так это твои заслуги перед Камарильей. Ты достигла самой вершины, Таис. Для наставника нет высшего повода для гордости. И высшего повода для благодарности. — Рада быть причиной твоей гордости и твоей благодарности, — уголки её рта чуть вздрагивают. — И клана. И Камарильи. — Именно в таком порядке? — с улыбкой замечает он. — В таком случае, моя личная благодарность должна быть выражена прежде всех остальных. Проси чего хочешь. В её глазах на мгновение мелькает замешательство. Губы складываются в чуть заметную и как будто бы немного печальную улыбку, когда Таис вновь поворачивается к окну. — Ты дал мне уже так много, что я не знаю, чего мне ещё просить. Разве что — немного твоего драгоценного времени и внимания, чтобы разделить со мной этот момент, — негромко просит она, не отрываясь взглядом от ночного города. — На вершине, оказывается, очень пусто, если не с кем её разделить. — Увы, таково проклятие всех вершин, — Максимиллиан вновь улыбается. Подходит ближе, становясь за её спиной. Вид сияющего миллионами огней города с вершины башни действительно стоит того, чтобы потратить на него немного времени, прежде чем вновь с головой окунуться в не терпящие отлагательств дела Камарильи. Тем не менее, Максимиллиан не был бы против, если бы сейчас Таис отвернулась от окна, позволив увидеть отражение всех этих огней в своих сверкающих, будто кипящая ртуть, глазах. И она действительно поворачивается. Вот только глаз не поднимает. Смотрит перед собой, протягивая в обеих ладонях увесистое устройство для открытия саркофага. — Ключ всё ещё у меня. Забери его. — Я надеялся, что ты примешь предложение стать его хранителем. — Хранителем? — невесело улыбается она. — Или мишенью? — Ты как всегда зришь в самую суть. Но здесь ты всё же ошибаешься, — Максимиллиан качает головой. — Ты под безусловной защитой. Клана. Камарильи. Моей. Назначение хранителем — это лишь одна из граней признания твоих заслуг. Я всегда видел, что тебя ждёт большое будущее. И это — одна из первых его ступеней. Как и обязанности моей правой руки в Лос-Анджелесе. Это не будет просто. Вернуть в город равновесие после всего произошедшего — огромная работа, долгая, трудная и опасная. И я рассчитываю, что в эти ночи за моим плечом будет стоять кто-то, кому я всецело доверяю. Рассчитываю на тебя. — Что ж… — она продолжает задумчиво смотреть на ключ в своих ладонях. — В таком случае, я принимаю предложение. А… — А что до твоей просьбы, — продолжает Максимиллиан, — то тебе лучше попросить о чём-то другом. Её веки на мгновение вздрагивают, уголки губ чуть заметно опускаются вниз. — Почему? Разве я попросила слишком многого? — Нет. Но с моей стороны было бы крайне бесчестно пытаться расплатиться с тобой тем, что у тебя и так уже есть. Таис непонимающе моргает, но не успевает ничего сказать, когда Максимиллиан шагает вплотную, накрывая ладонями её вытянутые руки. Когда аккуратно разводит их в стороны — чтобы громоздкий ключ наконец-таки выпал из её разжавшихся от замешательства пальцев. Чтобы ничего больше не мешало мягко переплести эти пальцы со своими. — Моё внимание, моё время, моя симпатия… — он прерывается на полуслове, чтобы до малейшей вибрации прочувствовать взволнованный трепет, с которым она сжимает его пальцы в ответ, — …всё это уже принадлежит тебе. И не в качестве награды. Безусловно. Так что повторюсь: попроси о чём-то другом. — О чём угодно?.. — её губы трогает чуть растерянная улыбка. Максимиллиан мягко высвобождает одну руку, скользит ею по серебристым прядям в её волосах, невесомым прикосновением задерживается кончиками пальцев на щеке. Подаётся навстречу её ладони, когда Таис несмело копирует его жест, касаясь рукой его лица. Как она давно хотела. Как он хотел. — О чём угодно. Её глаза, сверкающие тысячами отражений далёких городских огней, настолько притягательны, что Максимиллиан не видит ни единой причины, чтобы не склониться ниже, коснувшись губами её ресниц. И непроизвольно сомкнувшихся век. И переносицы. Плавно очерченных скул. Обеих щёк. Чуть заметных ямочек в уголках губ. — Не обязательно давать ответ прямо сейчас, — успевает произнести он прежде, чем это становится не только «необязательным», но и невозможным, когда губы наконец находят губы: медленно, вдумчиво и мягко. Когда в кабинет возвращаются подручные, чтобы подготовить саркофаг к транспортировке в одно из защищённых хранилищ Камарильи, новый князь Лос-Анджелеса уже погружён в работу, разложив на подлокотнике одного из диванов стопки бумаг с перешедшими под его ответственность многочисленными делами, и одной рукой перебирая и сортируя их по степени важности и срочности. За окном уже занимается рассвет, но некоторые вопросы требуют неотложного решения, а плотно задёрнутые шторы позволят спокойно работать и днём. Помощники сноровисто загружают саркофаг на гидравлическую платформу на колёсах, работают быстро и слаженно, почти не отвлекая его своим присутствием, но нет-нет да и бросают в сторону дивана любопытствующие взгляды. Однако, стоит Максимиллиану лишь раз выразительно глянуть на них поверх очков, — без лишних слов понимают: им совершенно не нужно замечать свернувшуюся клубочком на диване Таис, чья голова покоится на его коленях. И на то, как пряди её волос мерно скользят сквозь его пальцы, смотреть тоже абсолютно не нужно. Теперь, когда все карты разыграны, Максимиллиан видит чётко: Таис не была ни козырем, ни разменной картой. Она была той рукой, что сдвигала колоду. Той единственной рукой, которой он позволит делать это и впредь.