Одиночество

Тусклый свет закатного солнца ложился полосами на пыльные доски пола мастерской. Строитель сидел, сгорбившись, у окна, наблюдая, как Шедлетский, лёгкий и стремительный, как пушинка, поднимается по лестнице, ведущей на крышу. Строитель чувствовал, как холодная грусть просачивается в его кости, подобно сырой земле, пропитывая его до самых кончиков пальцев. Они работали вместе уже два года. Работа была их единственным связующим звеном. Строитель, крепкий и молчаливый, как высеченный из камня, и Шедлетский, лёгкий и блестящий, как полированный металл. Он строил, а Шедлетский… Шедлетский просто был. В этом «просто быть» и заключалась вся его тайна, вся его красота. Строитель видел, как Шедлетский беседует с другими, как его улыбка искрится, как смех звенит, словно перезвон колоколов. Он слышал, как Шедлетский говорит о своих идеях, о своих мечтах, о своём будущем, но его будущее никогда не включало Строителя. Ни как часть, ни как целое. Однажды, Шедлетский, сосредоточенный на расчётах, смял листок бумаги, а Строитель, неловко протянув руку, поймал его, прежде чем он упал на пол. Шедлетский, поджав губы, слегка покраснел, а Строитель, забыв, что в мастерской, полной инструментов, не нужно говорить о чувствах, промямлил: «Что-то не так?». Шедлетский, не ответив, просто вернулся к своим чертежам. В такие моменты Строитель чувствовал себя ничтожно малым, песчинкой, затерянной в бесконечном пространстве Шедлетского. Он пытался найти смысл в каждом его жесте, в каждом взгляде, но находил только пустоту. Вся эта невидимая, но явная неприязнь, скрываемая за улыбками и кивками, душила Строителя. Он, словно дерево, рос, но не давал плодов, не приносил радости. И лишь одиночество – тёмный спутник, всегда был рядом. Строитель закрыл глаза, представив, как Шедлетский, с улыбкой на губах, расписывает свои планы на будущее, а он, застывший на месте, лишь наблюдает. Эти картины, как осколки стекла, резали душу, заставляя сердце ныть от тоски. Солнце село. Ночь опустилась на город, укутывая его в тёмный шёлк. Строитель замерз, и не то от холода, не то от неизлечимой грусти, он сел на табурет. Его сердце, как пустая, треснувшая ваза, тихо билось в такт своему одиночеству. А Шедлетский, на крыше, под звёздным небом, вероятно, и не думал о нём, Строителе.