Как ты танцуешь

      «Приду поздно. Приду пьяный»       Записка лежала на кухонном столе, написанная наскоро, неровным размашистым почерком. Хайтам смотрел на неё так, будто это какой-то инородный предмет в его доме. Что-то, чего здесь быть не должно. Прикрыв глаза и зевнув, он провел рукой по взъерошенным волосам и, словно забыв о записке, отправился к плите.       Тишину комнаты едва могли заполнить потрескивание огня на плите и шипение вскипающего в турке кофе. Обычно в это время Хайтам уже перелистывал десятую, а то и двадцатую страницу. Однако сейчас он держал книгу, раскрытую там же, где оставил вечером закладку. Он смотрел куда-то сквозь неё, игнорируя шипение пенящегося кофе, который уже стекал по стенкам прямо на открытый огонь. Опомнившись, он схватился за металлическую ручку и чуть ли не бросил турку на столешницу. Он совершенно забыл о прихватке. Жгучая боль пульсировала на ладони, расплываясь красным пятном. Хайтам выругался, сунув руку под холодную воду.       В голове невольно всплыл их эмоциональный разговор с Кавехом. Хайтам предупреждал его о том, что эта турка сделана совершенно по тупому и рано или поздно кто-то из них получит ожог. Но Кавех препирался, доказывая ему, что это не просто турка, а произведение искусства:       — Ты посмотри на эту гравировку, эти линии! А цвет металла! Она такая одна единственная! Ее создал не простой кузнец, а самый настоящий художник, творец! В этой вещи его душа, все величие его мастерства!..       По крайней мере так сказал ему проезжий торговец, в телеге которого было ещё с дюжину таких «одних единственных».       О, наивная душа, — закатив глаза, с горечью подумал Хайтам. Поморщился, когда коснулся полотенцем обоженной ладони.       Кофе получился жженным и горьким, но переделывать его секретарь не стал. Небрежно бросив ненавистную турку в раковину, он сел за стол — отмывать посудину и плиту будет Кавех и Хайтаму плевать сколько криков и препираний ему придется из-за этого выслушать.       Волна раздражения тут же улеглась и на эмоциональном океане секретаря воцарился штиль, когда взгляд снова упал на записку. Он хмыкнул и отпил кофе, не обратив внимания ни на запах, ни на его горечь. Кавех никогда раньше не оставлял записки до этого. Нет, оставлял, конечно, но чаще всего их содержание несло только одну цель: заочно взбесить Хайтама, вновь подняв тему вечернего спора, в котором, казалось, уже была поставлена точка. Но Кавеху ничего не стоило превратить эту точку в раздражающее многоточие.       Но в этот раз было всё по-другому. Кавех почти не бывал дома всю эту неделю — он сдавал большой проект, над которым работал больше полугода и теперь оставалось лишь поправить несколько деталей и уладить кое-какие мелкие формальности. Сегодня был заключительный день сдачи проекта и Хайтам знал, что независимо от того хорошее будет у соседа настроение или плохое — он напьется вдрызг и завалится домой после полуночи, как это случалось уже ни раз.       Хайтам всё это прекрасно знал. И Кавех знал, что Хайтам всё это прекрасно знал. Но по какой-то причине все равно решил оставить на столе эту записку, которую Хайтам нашел бесконечно бессмысленной и странной. И от чего-то милой.

***

      В дверь снаружи что-то глухо ударилось. Хайтам продолжил сидеть на диване, лишь перелиснул страницу. Что-то начало скрипеть и копошиться в дверном замке. Через несколько долгих секунд этот звук начал раздражать Хайтама и он поднял взгляд поверх книги, глядя на входную дверь. Царапанье замка прекратилось, но щелчка секретарь так и не услышал.       «Не смог», — подумал Хайтам, хлопком закрыв книгу. Он нехотя встал и подошёл к двери, захватив по дороге ключи из вазочки.       — Хайта-а-ам… Открой дверь, пожалуйста… — послышался глухой пьяный голос из дверной скважины, — Будь котиком, Хайтам-м…       От неожиданности он притормозил, удивленно приподняв брови, и отметил про себя, что это что-то новенькое. Отпер дверь. Кавех, сидевший перед ней на корточках, завалился внутрь, словно тряпичная кукла, запнувшись о порог и придверный коврик. Обронив нечто невнятное — то ли ругательство, то ли слова благодарности — поднялся и, шатаясь, быстро направился в ванную. Устало выдохнув, Хайтам запер дверь под звуки рвотных позывов откуда-то из квартиры. Единственное на что он сейчас надеялся, это на то, что Кавех успел добежать до раковины.       — Может стоило оставить тебя на улице? — спросил Хайтам, зная что сосед его не услышит, — Пару лет назад, — мысленно добавил он, но от этой мысли сердце почему-то болезненно ёкнуло. Он машинально провел ладонью по груди.       Поставил на стол графин с холодной водой и стакан. Сделал это почти не задумываясь. Просто так, как будто сделал бы это и полгода и год назад, хотя и знал, что это не так. Сел обратно на диван, ожидая Кавеха, который затих в ванной.       Ещё месяц назад Хайтам бы не стал его дожидаться. Лег бы спать в одиннадцать, не желая нарушать привычный режим ради соседа-выпивохи. Так он и делал. Но это было раньше. Теперь что-то изменилось. Что-то, что не давало ему покоя, тянуло в груди, давило изнутри на рёбра, иногда проваливаясь в желудок и завязывая там тугой узел. Хайтаму было слишком непривычно от этого странного чувства, которое вновь появилось именно сейчас, когда в дверном проёме показался Кавех.       — Намного лучше… Чтоб ещё раз я… Согласился пить эту его настойку… — он проковылял к столу и взял графин. Игнорируя заботливо поставленный рядом стакан, Кавех снял крышку и припал к графину, словно только что вышедший из Пустыни путник. Капли стекали по подбородку, падая на грудь и скрывались где-то в глубоком вырезе его блузы. Хайтам сглотнул, а через секунду отвел глаза, бессмысленно уставившись в книгу.       — Как проект? Прошло успешно? — в голосе сквозила отстранённость, но глаза все равно смотрели поверх книги на соседа, ловя каждое его движение.       — Ооо, дааа… — протянул Кавех, опустив почти опустевший графин на стол, — Отлично! Прекрасно! И-де-аль-но! О таком заказчике, как этот можно только мечтать!..       Хайтам чуть заметно усмехнулся, припоминая, как всего несколько недель назад он заявлял совершенно обратное. Секретарь подметил и то, что парень был не так сильно пьян, как ему изначально показалось.       — А ты чего не спишь?.. — вытирая подбородок рукавом, спросил Кавех.       — Не спится, — Хайтам вновь уставился в книгу, будто это был его щит на все неловкие случаи социальных взаимодействий.       — Не спится, — повторил Кавех, будто что-то заподозрив, но через секунду расцвёл на глазах, снова превратившись в пьяного дурачка, — Идеально! Прекрасно! Я сдал проект и могу закрыть половину долгов, Хайтам, ты понимаешь?! — архитектор чуть ли не кричал.       — Тише-тише, — с невольной улыбкой на губах попытался успокоить его секретарь, отмечая про себя, что ему всё же не показалось — парень безнадежно пьян.       Кавех оттолкнулся от стола и раскинул руки, крутанувшись на месте. Он танцевал в центре комнаты с необыкновенным для пьяного человека изяществом. Плавные кружевные движения рук и ног, гибкость тела, мерцающая в свете зеленоватых ламп влажная разгорячённая кожа и манящие, широкие вырезы на груди и спине — Хайтам смотрел, как завороженный, совершенно не обращая внимая на всю глупость и неловкость ситуации. Узел в желудке завязывался все туже, проваливаясь куда-то вниз. Странная подавленность сдавила грудь секретаря, пальцы неосознанно теребили угол книги, а глаза буквально сжирали молодого архитектора, не упуская из внимания ни малейшей детали.       Широкая и, казалось, хищная улыбка тронула губы Кавеха. Несколько изящных шагов и он уже стоял к Хайтаму почти вплотную.       — Если думаешь, что я не замечаю, как ты на меня смотришь, то ты наивен, господин секретарь, — ладони Кавеха скользнули по бёдрам Хайтама вверх. Архитектор наклонился, притянув его за шею. В его горячем дыхании слышался алкоголь, но Хайтама это не смутило. Узел, казалось, затянулся настолько сильно, что звонко лопнул где-то внизу, подняв обжигающую волну возбуждения, прокатившуюся по всему телу и застывшую в кончиках пальцев. Он схватил Кавеха за рубашку и дернул на себя, жадно целуя. От неожиданности и резкого рывка, архитектор потерял и без того хрупкое равновесие, повалившись вперед и оказавшись на коленях Хайтама. Удивление быстро сменилось искренней заинтересованностью и желанием чего-то большего. Глубокие и жаркие поцелуи чередовались с короткими и смазанными. Губы Хайтама перемещались то на шею, то на ключицы соседа, но все равно упрямо возвращались к влажным губам Кавеха, который целовал всё настойчивее, до боли сжимая между пальцев волосы на затылке секретаря.       Рука Кавеха скользнула вниз по торсу мужчины к ширинке. Но Хайтам перехватил его запястье.       — Не стоит, ты слишком пьян, — задыхаясь от нехватки воздуха и возбуждения, неохотно сказал он.       — И что с того? — Кавех, явно не желавший прерываться, продолжал оставлять короткие поцелуи на скулах Хайтама.       — Не хочу чтобы утром ты обвинил меня в изнасиловании, — с едкой ухмылкой прошептал он ему на ухо.       Это была не совсем шутка. Похожее уже случалось, когда Кавех, будучи беспросветно пьяным, подарил Хайтаму один из дорогущих ковров, который притащил тому в комнату, настояв на том, чтобы ковер остался там, ведь «подходит к интерьеру его комнаты, как нельзя лучше». А на утро обвинил Хайтама в грабеже и долго отказывался верить в то, что подарил его по собственной воле, так как «ни за что не отдал бы его никому и уж тем более кому-то вроде него».       Кавех жалобно что-то промычал и прикрыл глаза. Его рука мягко перебирала волосы Хайтама.       — Ты прав, — сказал он как-то грустно, слезая с его колен.       Тяжесть в груди медленно расплывалась по ребрам, душила. Хайтам не хотел, чтобы он уходил, не хотел, чтобы это прекращалось. Но он знал, что так будет правильно.       Кавех не замечал, как сильно поменялось отношение Хайтама к нему за последний месяц. Не замечал эти маленькие жесты, которые тот незамечал и сам: полный графин с водой после ночных попоек соседа, открытое на ночь окно, из-за которого они постоянно ругались, ведь Кавех предпочитал свежий ночной воздух в доме, в то время, как Хайтам обычно запирал его, стараясь приглушить шум насекомых и пение ночных птиц; что Хайтам не спит, пока не удостоверится, что Кавех вернулся домой.       Конечно же Хайтам отмоет турку и плиту. Конечно же Кавех этого не заметит. Точно так же, как Хайтам не заметит, как сильно влюбился.       — Я пойду спать, — голос Кавеха спокойный, а на лице сияет умиротворяющая улыбка       На утро он будет всё помнить и ему точно будет стыдно. Хайтам знает это и поэтому уйдет на работу пораньше, чтобы дать соседу время прийти в себя.       — Да, так будет лучше, — он незаметно складывает записку Кавеха пополам и убирает в книгу в качестве закладки, а затем добавляет почти шепотом, глядя, как закрывается дверь в комнату Кавеха, — Хотя я предпочел бы смотреть, как ты танцуешь.