Красивый. Плохой. Злой.

      Следующие несколько дней были однообразными. Никаких развлечений, как она закончила читать «Фауста», но даже великие строки Гёте уже не могли заглушить глухое томление в груди.       Готовка, уборка, редкие встречи с Андрюшей и другими ребятами. Ей удавалось улизнуть всего несколько раз, когда мама работала допоздна. Вместе с ними она сидела за круглым столом, играла в карты и слушала их немыслимые истории о приключениях, в которых пока она так и не решалась участвовать, ведь страх за свою жизнь, за мать, за Лизу был сильнее. Даже одна мысль о том, что Рихтер может что-то заподозрить, стискивала её грудную клетку, как медвежий капкан.       Последний, правда, стал почти что стал почти призраком в их доме и это не могло не радовать. Иногда его тяжёлые шаги эхом отдавались по коридорам, но сам он оставался лишь отдалённым, эхом на фоне их привычного быта. Хоть словесные баталии с ним раззадоривали ее, она находила его попытки оказать на нее влияние и посеять зерно сомнений в своей стране — низкими. Но Ланская, когда встречала его, не убегала, а наоборот — с рвением принимала «бой» и ловко парировала. С каждым пререканием, ей казалось, что она оттачивает свое владение словом. И она чувствовала себя его полноправной соперницей по интеллекту.       Сегодня на ужин он и вовсе не явился.       А она сидела в глубоком кресле в гостиной, поджав ноги под себя, и медленно разворачивала уже третью конфету. Её пальцы ловко раскрывали шуршащий фантик, и вот уже сладкая карамель оказывалась на языке, растекаясь густым, тягучим вкусом по нёбу.       Вдруг скрипнула входная дверь, и тяжёлые, уже знакомые, шаги отозвались эхом в коридоре.       Рихтер вошёл в гостиную, как всегда — уверенно, даже лениво, пока его руки были собраны за спиной. За ним, чуть сутулясь, следовал высокий худой мужчина в мятой форме, с острым носом и ввалившимися глазами — его шофер, венгр, которого Диана до сих пор видела лишь мельком из окна.       В руках венгр нёс тяжёлое, угловатое радио. Аппарат выглядел внушительно: тёмный деревянный корпус, блестящие латунные ручки настройки, маленькая решётка динамика — символ чужой «современной» роскоши, словно инородное тело в старинной гостиной Ланских.       Она тут же встала. — Guten Abend, Herr. Добрый вечер, Гер.       Рихтер кивнул, пока его бледные губы растянулись в гордой, с оттенком самодовольства, ухмылке. — Фройляйн Ланская, — поприветствовал немец ее, после резко развернулся плечом к своему служащему, мол, указывая. — Небольшой подарок для Вас и Вашей семьи, фройляйн Ланская. Теперь в доме будет связь с внешним миром, хоть немного новостей и музыки, чтобы разбавить эту гнетущую тишину.       Диана в неверии захлопала глазками, рассматривая устройство в руках Рихтеровского шофера. Это было тем, чего она так жаждала и так боялась — узнать, что происходило за границами оккупированной, но родной, области. — Hier entlang. Сюда, — коротко бросил Рихтер, кивая на резной деревянный комод у стены.       Его голос прозвучал резко, как выстрел, и венгр, даже не поднимая головы, неловко поставил радио на поверхность комода, с трудом удержав его от падения. — Радио? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, хотя сердце гулко колотилось в груди.       Ланская была уверена, что фриц делал это все для себя, своего комфорта и статуса. Так еще и в угоду своей пафосной натуре, которая жаждала восхищения. — Я заметил, что в доме слишком тихо. Слишком мёртво. А тишина, знаете ли, фройляйн, иногда хуже самого страшного шума, — Рихтер не сводил с нее глаз. — Я надеюсь, что этот аппарат принесёт вам хоть каплю радости.       Диана смолчала, её глаза ещё не отрывались от деревянного корпуса радио. Она не знала, что ответить. — Благодарю, — наконец выдавила она.       Негромкий стук, прикосновение радио с поверхностью комода, оторвал Рихтера от девичьего лица. — Langsamer. Медленнее, — недовольно бросил Рихтер, окидывая его презрительным взглядом. — Das ist kein Sack Kartoffeln. Это не мешок картошки.       Венгр сглотнул, руки его дрожали, когда он осторожно опустил радио на поверхность. — Mach an. Включи, — голос его прозвучал как приговор. В манере, жесткой и безапелляционной, он был офицером гестапо. — Mal sehen, wozu du noch fähig bist, außer nur am Lenkrad zu drehen. Посмотрим, на что ты годен, кроме как крутить руль.       Шофер тяжело вздохнул, склонился над аппаратом и начал поворачивать латунные ручки настройки, что-то тихо бормоча себе под нос на своём языке. Но, несмотря на все его старания, радио никак не поддавалось: частоты прыгали, помехи усиливались.       Рихтер уже начинал терять терпение, его глаза сверкали от злости. — Weder kannst du Schlaglöcher umfahren noch verdammt noch mal ein Funkgerät einstellen. Ни кочки объезжать, ни гребанный ящик настроить, — слетевшая фраза с его уст ощущалась как удар хлыстом по скаковой лошади. — Es wird Zeit, dass du an die Front kommst, Schützengräben graben. Давно пора на передовую, окопы копать.       Диана сжалась от внутреннего протеста, мерзость и отвращение поднимались в ней к горлу. Эта бездушная жестокость, с которой он обращался с человеком, вызывала в ней бурю чувств — от ненависти до бессилия.       Пальцы Миклоша затряслись еще больше, так что он не мог себя заставить коснуться ручек. — Erlauben Sie. Позвольте.       Не дожидаясь разрешения, Диана уверенно подошла к радио, а венгр рефлекторно сделал шаг назад. Она крутила регуляторы так, будто делала это тысячу раз — за секунды настройки сгладились, голос по радио стал чётким и ясным, помехи исчезли.       Рихтер молча смотрел на неё несколько мгновений, а затем коротко кивнул, не произнеся ни слова благодарности, но в его холодных глазах блеснуло что-то вроде удовлетворения. — Миклош, можешь идти, — бросил он через плечо, и венгр с облегчением выскользнул за дверь.       Диана осталась стоять у комода, чувствуя, как её сердце постепенно замедляет бег, а в груди нарастает тихая, но яростная гордость за своё маленькое, но победное восстание.       Он сделал шаг к ней, вставая за спину. — Оно ловит все станции? — Должно.       Диана кивнула, удовлетворенная ответом. Она ощущала теплоту его тела в сантиметрах от своей спины — он стоял, как солдат, по стойке «смирно», еще и не размыкая рук, которые были скованны у него за спиной.       Она включила всесоюзную станцию, слушая голос диктора. Говорил о культуре, о какой-то народной артистке, уехавшей на фронт. Ланская слушала про свою Родину, свой народ, имея фашиста за спиной.       Они молчали. Тогда-то и раздались торопливые шажки на лестнице, что заставило Рихтера сделать несколько шагов назад и развернуться в сторону входа в гостиную.       Она повернула голову — Лиза, в длинной хлопковой ночной сорочке, с растрёпанными от сна волосами, замерла на верхней ступени лестницы. Её глаза расширились от удивления, губы приоткрылись, как у ребёнка, увидевшего ёлку в канун Нового года. — Боже мой… — прошептала она, сжимая ладонями деревянные перила.       Лиза сорвалась с места, её босые ноги бесшумно пронеслись по ступеням, и она, почти не касаясь пола, подлетела к радио. На мгновение замерла перед ним, вытянув руки, а затем осторожно коснулась гладкого лакированного дерева, будто боялась разбить это чудо, которое вдруг материализовалось в их доме. Она пронеслась мимо Рихтера, забыв вовсе про все рамки приличия, обозначенные мамой. — Это радио? … — её голос дрожал, как пламя свечи. — Откуда?       Диана почувствовала, как что-то тёплое и острое кольнуло её сердце. Она уже не помнила, когда видела сестру такой — живой, искренне счастливой. И счастливой ей удалось сделать Рихтеру. С этим радио.       Ей хотелось фыркнуть, сказать прямо здесь и сейчас, что небось он «конфисковал» это у приличной семьи, которую отправил на верную смерть — чтобы Лизка сильно не радовалась, а он видел, что никакие подачки не заставят ее думать о нем хорошо. Но, к удивлению для самой себя, Диана поняла, что ей не хотелось верить, что история этого радио была такой. — Его принёс Гер Рихтер, — коротко бросила она, но сама ощутила, как её голос дрогнул.       Лиза резко обернулась, её широко раскрытые глаза встретились с холодным взглядом Рихтера, который молча наблюдал за этой сценой, будто изучал редкий биологический феномен.       Он кивнул. — Да, — произнёс он спокойно, голос его был низким, уверенным, как всегда. — Это мой подарок вам. — Спасибо… — прошептала она, прижимая руки к груди, пока ее темные глаза начинали становиться влажными. — Спасибо, Гер Рихтер…       Он снова кивнул, но уголки его губ сжались, словно он был брезгливым, когда люди были такими эмоциональными. — Наслаждайтесь, — коротко бросил он, скользнув взглядом по её тонкой фигурке. — Я надеюсь, это скрасит ваши вечера.       Лиза, не в силах сдерживать волну эмоций, вдруг шагнула к Диане и крепко обняла её, словно сестра была источником всех этих чудес. Диана почувствовала, как её сердце дрогнуло, но взгляд Рихтера, устремлённый прямо на них, тут же вернул её к реальности. Она отступила, выпрямившись, и отвела глаза, чувствуя себя глупо и уязвимо, как в детстве — когда она уворачивалась от маминых поцелуев, чтобы ее дворовые друзья не увидели.       Он хмыкнул, будто и ожидал от нее такого, а затем испарился без единого слова, позволяя им двоим разделить этот момент.

***

      Комендатура Смоленска располагалась в одном из старинных зданий. Высокие потолки с лепниной, массивные дубовые двери, узкие окна с тяжёлыми шторами, скрывающими серое небо за стеклом. Полы были выложены чёрно-белыми плитами, местами потрескавшимися, но всё ещё массивными и холодными, как мраморное надгробие. На стенах висели потемневшие от времени портреты немецких генералов и большие, в воздухе стоял запах табака, старой бумаги и мокрой шерсти.       Рихтер твёрдым шагом прошелся по коридорам. Он был здесь фигурой почти легендарной — рациональный, точный, и с отсутствием эмпатии, но с острым умом, которого опасались даже свои.       Он подошёл к массивной двери, постучал дважды, и как только прозвучало позволение войти, Рихтер вошел.       Гельмут Мейер был мужчиной около тридцати пяти лет, высоким и поджарым, с жёсткими чертами лица и глазами цвета олова. Он был опытным офицером, чей ум блестел столь же ярко, как и его вычищенные до блеска сапоги. — Ah, Richter, kommen Sie herein. А, Рихтер, проходите, — Мейер поднял голову от кипы отчётов и папок, разложенных на его массивном дубовом столе.       Кабинет был просторным, но мрачным. Потолок тянулся вверх метра на четыре, а стены были обиты тёмными панелями, словно сама комната поглощала свет.       Рихтер закрыл дверь и сделал несколько шагов вперед. — Herr Meyer, ich möchte die neuesten Informationen über die Lage in der Stadt melden. Гер Мейер, я хотел бы доложить последние сведения о движении партизан, — сказал он чётко, без малейшего колебания.       Мейер выпрямился, его узкое лицо с резко очерченными скулами на мгновение стало напряжённым. — Ja, setzen Sie sich, Richter. Haben Sie schon etwas über das zerstörte Lager in den nördlichen Wäldern gehört? Да, присаживайтесь, Рихтер. Вы уже слышали о взорванном складе в северных лесах?       Рихтер опустился в жесткое кожаное кресло. — Ja, die Informationen bestätigen sich. Es scheint, dass hier eine gut organisierte Partisanengruppe operiert. Да, информация действительно подтверждается. Похоже, здесь действует хорошо сработанная группа партизан. — Ich wusste es. Diese Ratten vermehren sich wie Flöhe. Und ich bin mir sicher, dass nur jemand wie Sie, Herr Sturmbannführer, in der Lage ist, sie alle aufzuspüren und auszurotten. Я знал это. Эти крысы размножаются, как блохи. И я уверен, что только такой человек, как Вы, Герр Штурмбаннфюрер, способен выследить их всех и уничтожить. — он прищурился, оценивающе разглядывая Рихтера.       Рихтер позволил себе короткую, холодную усмешку, его серые глаза хищно блеснули в полумраке комнаты. — Ich schätze Ihre Worte, Herr Meyer. Ich werde dafür sorgen, dass diese Parasiten nicht lange leben werden. Благодарю за ваши слова, Герр Мейер. Я позабочусь о том, чтобы эти паразиты не жили долго.       Мейер чуть наклонился вперёд, его лицо осветилось мягким светом настольной лампы, подчёркивая резкие тени под скулами. — Ich kenne Ihren Ruf, Richter. Sie haben einen unfehlbaren Instinkt. Ein fast übernatürliches Gespür für Verrat und Lügen. Я знаю Вашу репутацию, Рихтер. У вас безупречные инстинкты. Почти сверхъестественное чутьё на предательство и ложь.       Рихтер с лёгким наклоном головы принял этот комплимент, его губы едва заметно дрогнули в тени полуулыбки. — Es ist einfach eine Frage der Beobachtung und Logik, Herr Meyer. Это всего лишь дело наблюдательности и логики, Гер Мейер.       Мейер выдохнул, его пальцы заскользили по толстым страницам отчётов. — Sie werden die Patrouillen verstärken und die Straßen nach Nordosten blockieren. Aber ich erwarte mehr, Richter. Ich zähle auf Ihr Talent, Verräter aufzudecken. Вы усилите патрули и заблокируете дороги на северо-восток. Но я полагаюсь на большее, Рихтер. Я полагаюсь на Ваш талант разоблачать предателей.       Рихтер молча кивнул, его глаза сверкнули, как будто он уже чуял этих партизан, дрожащих перед ним в подвалах комендатуры, где он будет методично вырывать из них правду. — Ich werde Sie nicht enttäuschen, Herr Meyer. Я не подведу Вас, Гер Мейер.       Мейер немного расслабился, будто слова Рихтера его заверили. Мужчина откинулся на спинку тяжёлого кожаного кресла и с лёгким скрипом скрестил руки на груди. Он внимательно посмотрел на Рихтера, пытаясь разглядеть что-то за этим холодным взглядом серых глаз. — Aber genug von diesen Ratten. Но хватит о крысах.       Мейер махнул рукой, как бы отгоняя неприятную тему.       Он встал, подошёл к массивному шкафу у стены, вытащил бутылку тёмного рома и два тяжёлых гранёных бокала. Медленно налил жидкость, её густой янтарный цвет заиграл в свете настольной лампы. — Wie leben Sie sich ein, Richter? Ist es nicht merkwürdig, so weit weg von der Front zu sein? Как вам живётся здесь, Рихтер? Не странно ли находиться так далеко от фронта? — Он передал бокал Рихтеру.       Рихтер принял бокал, но не сделал ни глотка. Его холодные серые глаза внимательно изучали лицо Мейера, и было видно, что этот вопрос заставил его задуматься. — Es ist eine Veränderung. Это перемена, — заключил он, крутя бокал в руках так, что тёмная жидкость тихо плескалась о стенки. Он откинулся на спинку стула, не отводя взгляда от Мейера, пока тот возвращался в свое кресло. — Aber ich kann nicht sagen, dass es unangenehm ist. Der Krieg hat viele Gesichter, und die Front ist nicht der einzige Ort, an dem man kämpfen muss. Но я не могу сказать, что это неприятно. У войны много лиц, и фронт — не единственное место, где приходится сражаться.       Мейер усмехнулся, осушил свой бокал одним уверенным глотком. — Sie sind ein merkwürdiger Mann, Richter. Вы странный человек, Рихтер.       Рихтер едва заметно приподнял бровь, но не прервал тишину, давая Мейеру продолжить. — Die meisten Männer in Ihrer Position würden sich über die Ruhe freuen, über die relative Sicherheit. Aber Sie… Sie scheinen das Chaos zu vermissen. Большинство мужчин на Вашем месте радовались бы тишине, относительной безопасности. Но Вы… Вы, похоже, скучаете по хаосу.       Рихтер чуть прищурился, уголки его губ на мгновение дрогнули, но потом снова замерли. Он отпил из стакана. — Vielleicht. Vielleicht auch nicht. Возможно. А может, и нет.       Мейер улыбнулся, видимо, находя в этом какой-то скрытый смысл. — Man sagt, dass man Sie in Berlin sehr geschätzt hat. Ein Offizier mit Ihrem Talent, Ihrer Ausbildung… Говорят, что Вас очень ценили в Берлине. Офицер с Вашим талантом, Вашей подготовкой…       Рихтер не отреагировал, лишь холодно смотрел на собеседника, его лицо оставалось таким же безупречно спокойным. — Und, Richter, wo haben Sie sich hier niedergelassen? Ich meine, Sie sind nicht der Typ, der sich mit einer gewöhnlichen Soldatenunterkunft zufrieden gibt. И еще, где Вы остановились, Рихтер? Я имею в виду, что Вы не из тех, кто довольствуется обычной казармой.       Рихтер на секунду замер, потом медленно выдохнул, его глаза на мгновение затуманились. Он поправил перчатки, которые так и не снял, и с лёгким, почти пренебрежительным жестом произнёс: — Ein altes Herrenhaus. Früher gehörte es wohl einer der aristokratischen Familien. Ganz nett, wenn man die Dunkelheit und den Geruch von altem Holz mag. Старый особняк. Раньше принадлежал одной из дворянских семей. Довольно мило, если любите мрак и запах старого дерева.       Мейер приподнял бровь, интерес заметно вспыхнул в его глазах. — Oh? Und wie geht es Ihnen dort? Haben Sie schon Kontakt mit den ehemaligen Eigentümern aufgenommen? Правда? И как Вам там живется? Уже успели наладить контакт с бывшими хозяевами? — Oh ja. Die Familie ist noch dort. Eine Witwe mit zwei Töchtern. Sehr… interessante Persönlichkeiten. О, да. Семья всё ещё там. Вдова с двумя дочерьми. Очень… интересные люди.       Мейер откинулся на спинку кресла, его пальцы снова начали медленно постукивать по столу, создавая ритмичный, почти гипнотический звук. — Ich hoffe, Sie genießen die Gesellschaft. Es gibt nichts Schlimmeres als Einsamkeit in diesen öden, gottverlassenen Orten. Надеюсь, Вы наслаждаетесь обществом. Нет ничего хуже одиночества в этих Богом забытых местах.       Мужчина потянулся, вальяжно вскидывая свой стакан в воздух. — Wie auch immer, ich bin sicher, dass jeder von uns hier seinen Platz finden wird. В любом случае, я уверен, что каждый из нас найдет здесь свое место.

***

      Дождь барабанил по стеклам, создавая монотонный, успокаивающий ритм, который Диана всегда любила. Для неё серые, мокрые дни — лучшее время, чтобы погрузиться в книги. В шуме дождя ей казалось, что весь мир замедляется, словно застыл в моменте между настоящим и мечтой. Она могла часами сидеть у окна, укутавшись в тёплый плед, с книгой в руках, чувствуя, как слова будто впитываются в неё, оживают, создают свой мир, где можно спрятаться от суровой реальности. Ближе к осени, дожди стали частым явлением.       Ночью, когда дом уже погрузился в сон, Диана тихо притащила в библиотеку радио — маленький островок света и звука в её собственном мире. Она осторожно включила аппарат — звук был приглушён, едва слышен. Она села на широкий подоконник, облокотилась виском о холодное стекло и слушала, как музыка тихо наполняет пространство. Здесь, в библиотеке, среди бесконечных рядов книг, ей казалось, что она в безопасности: ни мама, ни Лиза, ни тем более Рихтер не услышат её.       Внезапно в доме послышались тяжелые шаги. Диана чуть напряглась — шаги были ровными, размеренными, знакомыми, характерными для него. Она не стала скрываться, а просто соскользнула с подоконника, чувствуя, как сердце стучит чуть быстрее. Он вошёл в комнату в мокрой форме, скинул плащ и повесил его на крючок у двери — капли дождя стучали по полу.       Рихтер остановился в дверях, взглянув на мерцающий свет керосиновой лампы, и его голос нарушил тишину: — Свет лампы… — он сделал паузу, улыбнувшись чуть заметно, — привлёк меня еще с улицы. Понял, что Вы не спите, и решил заглянуть.       Диана сжалась, будто колючий ёжик, собравшись в оборонительную позу. Её взгляд не уходил с его лица, она крепче скрестила руки на груди. — Господин Рихтер, Ваша способность появляться без предупреждения просто поражает, — ответила она с тонкой иронией. — Если бы я хотела, чтобы меня беспокоили, я бы оставила дверь открытой.       Он сделал шаг вперёд, но держал дистанцию — голос его стал чуть мягче, но с ноткой провокации: — Просто считал, что ночи слишком длинные для одиночества. И что Вы — не из тех, кто любит тишину без компании.       Диана слегка усмехнулась, взгляд её играл между насмешкой и вызовом: — Вы меня, похоже, хорошо изучили, раз знаете, что я не люблю одиночество. А может, Вы просто ищете повод для визита?       Рихтер прищурился, чуть наклонил голову, словно испытывая терпение: — Возможно. Или просто наслаждаюсь вашим сопротивлением, Prinzessin. Принцесса.       Диана резко дернулась, словно от укола прозвища, и вновь обвила руки вокруг коленей, избегая его взгляда: — Не ждите, что я так легко сдамся, — сказала она, как отрезала.       Он мягко улыбнулся. Рихтер напоминал усталого, сытого кота, который терся о ногу и не давал проходу, плавно окольцовывая. — Я не прошу сдаваться сейчас, только дайте повод остаться.       Диана посмотрела на него с вызовом, а в глубине души понимала — эти последствия обещают быть сложными.       Он сделал шаг ближе, и в воздухе повисла странная смесь холода и электричества.       Диана ощутила, как неуловимо меняется воздух в комнате. Как будто с каждым его шагом пространство между ними сжималось, становилось тяжелее, наполнялось чем-то тревожно-привлекательным, от чего хотелось одновременно бежать и остаться.       Она не ответила на его слова — губы плотно сжались, пальцы нервно впились в край подоконника. Диана даже не заметила, как ее руки уперлись в его края. Но Рихтер принял её молчание за согласие, за молчаливое признание в том, что она не собирается бежать. Её это бесило. Хотелось выкрикнуть что-то язвительное, разорвать эту странную, опасную близость, но язык не повиновался, как будто слова застряли в горле.       Ланская решила сыграть умнее. Дипломатичнее. Как сделала бы ее мать. — Я уже пойду спать, — произнесла она с неожиданной резкостью, не дожидаясь его ответа, резко поднялась, оттолкнувшись от подоконника.       Диана схватила с него книгу и обхватила ее обеими руками, как щит. Сделав пару шагов, она подошла к полке и потянулась, встав на носочки, чтобы водрузить том обратно на своё законное место. Ей казалось, что все было правильно: Ланская не оставила никакого намека на провокацию. Она не позволила ему остаться, но и не прогнала, решив, ретироваться самой. Это был выход.       В этот момент Диана почувствовала, как сильные руки коснулись её талии. Она замерла. Ледяные, цепкие пальцы плотно легли на её талию, чуть сжав её, как будто он хотел удержать, почувствовать, как она дышит, как напрягаются мышцы под форменной тканью платья. Мир на мгновение сжался до этого прикосновения — реальность, дождь за окном, шорох книжных страниц — всё исчезло.       Диана почувствовала, как кровь бросилась в лицо, как ноги налились тяжестью, а сердце забилось в два раза быстрее. От этого касания у неё потемнело в глазах, и она не могла выдавить из себя ни звука, как загнанное в угол животное, на миг потерявшее инстинкт спасения.       Она слышала его дыхание, чуть приглушенное, но глубокое, почти тягучее. Рихтер склонился ближе, его губы почти касались её уха, когда он прошептал, голосом, полным тихой, безжалостной уверенности: — Prinzessin… — его голос был чуть хриплым, полным странного, томительного удовольствия. — Вы не представляете, как это очаровательно — видеть, как вы пытаетесь казаться сильной. Такой маленькой, колючей, но всё же беззащитной. Как будто у вас есть шанс сбежать от меня, как будто он когда-то был.       Этот момент, казалось, тянулся вечно. Диана не могла заставить себя пошевелиться, ведь ее тело как будто остолбенело. Она ощущала мурашки на своей коже, словно ее спину будто обливали кипятком на протяжении всего того момента, когда она была прижата к груди немца.       Он провел кончиком своего носа по ее шее, останавливаясь у самого основания шеи, шумно вдыхая ее запах.       Его руки скользнули чуть ниже, цепляя кончиками пальцев мягкие изгибы её бедер, и в этот момент у Дианы всё внутри взорвалось паникой и яростью. Горло резко сжалось, она почувствовала себя так, будто вот-вот задохнётся, если не вырвется из этого кошмара. Если сейчас она не заставит себя «отмереть», то не сможет этого сделать вообще — даст ему разрешение продолжать.       Резким движением, словно ошпаренная, она отшатнулась, ударившись бедром о край полки, чуть не уронив несколько книг. Книга, которую она так держала, выпала из рук, глухо ударившись о пол. — Не трогайте меня! — выкрикнула она, голос сорвался на высокую ноту, отражаясь от стен библиотеки, разрывая вязкую тишину. Её глаза сверкнули гневом, щеки пылали. — Не смейте даже подходить!       Рихтер не пошевелился. Лишь выпрямился, его руки медленно опустились, а в серых глазах мелькнуло что-то непонятное — смесь удивления, забавы и лёгкого, едва уловимого разочарования. Он не ожидал такой реакции, или, возможно, надеялся на что-то другое.       Диана ещё секунду смотрела на него, дрожа от ярости и страха, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди, а потом резко повернулась и выбежала из комнаты, оставив его одного среди тысяч безмолвных книг, с его мокрым плащом у двери и тихо шепчущим радио на столе.