Красивый. Плохой. Злой.

      В доме Шаповаловых было тихо. Бабушка уже легла, Саша ушёл «дышать», как он сказал, но, скорее всего, просто не хотел мешать. Остались только они двое: Диана и Андрей, за старым деревянным столом на кухне. На стене отражался дрожащий свет свечи. За окном было чёрное, беззвучное небо. На столе валялся кусок мыла. Простого, серого, хозяйственного.       Андрей аккуратно разрезал его ножом, создавая прямоугольную форму. Резал он уверенно, быстро, но не грубо, а движения точные, почти заботливые.       Диана смотрела. Руки её были сложены в замок, но внутри всё сжималось. — Вот, — сказал он тихо. — Нужно, чтобы поверхность была гладкой и теплой. Мыло должно чуть подтаять, тогда вдавленный ключ оставит чёткий отпечаток. Не дави слишком сильно, иначе слепок получится расплывчатым.       Он протянул ей половинку мыла, словно передавал не вещь, а ответственность. — Попробуй. Представь, что в руке ключ. Он будет у тебя только на пару секунд. Один шанс. Сжимаешь и сразу в карман. Потом подменишь обратно. Главное, не дрожать.       Диана взяла мыло. Оно было чуть влажным, от его теплых ладоней. — А если отпечаток получится неточный? — спросила она. — Значит, всё пойдёт к чёрту, — ответил он просто. — Поэтому не ошибайся.       Он посмотрел на неё. В глазах его виднелась тревога, но сдержанная. Он не держал её за девочку. Не смотрел с жалостью. Только с вниманием. Как на равную. Как на бойца. Этого от Андрея она и хотела, и, кажется, теперь, когда она официально с ними, он готов относиться к ней, как она того хочет. — Ты уверена, что справишься? — спросил он наконец. — в тот момент, когда будешь держать ключ, когда будешь рядом с ним.       Диана опустила глаза. Потом подняла. — У меня нет выбора, — сказала она. — Или мы делаем это, или мы просто смотрим, как всё сгорает. Сначала город. Потом люди. Потом мы.       Андрей чуть кивнул. — Тогда тренируйся, — тихо произнёс он. — И не влюбляйся в ощущение контроля. Оно обманчиво.       Они сидели рядом. Близко. Руки почти касались друг друга. И в этой тишине — в запахе мыла, в тусклом свете, в дыхании, которое слышалось слишком отчётливо, что между ними родилось что-то новое. Не слово. Не жест, но связь — глубокая, как тайна и тихая, как клятва.       Диана склонилась над куском мыла, вдавливая в него ложку — не слишком глубоко, стараясь угадать усилие. Андрей молча наблюдал, глаза прищурены, руки скрещены на груди. Его лицо было спокойным, но внутри у него что-то явно бурлило. Не гнев — напряжённость.       Она выпрямилась, посмотрела на результат: не идеально, но чётко. Андрей наклонился, оценил одним взглядом. Кивнул. — Ещё пару раз — и будет готово.       Она кивнула. Уже собиралась снова взять мыло, но он вдруг заговорил: — Он к тебе тянется. Ты это понимаешь?       Диана застыла. — Кто? — прозвучало слишком быстро.       Андрей вскинул бровь, чуть усмехнулся. — Не притворяйся. Рихтер. Он тебя выбрал. Не позвал бы он тебя просто так на день рождения к своему начальнику, будь ты обычной девкой. Он тянет тебя к себе, и ты это знаешь.       Она медленно опустила глаза на мыло. — Он просто… вежлив, — сказала она глухо. — Диш, — Голос Андрея стал ниже. Жёстче. — Немцы не бывают «просто вежливы». Особенно такие, как он. Они привыкли брать то, что хотят. Без предупреждения. Без разрешения.       Её пальцы вцепились в край стола. Он был тёплый от свечи, но ей казался ледяным. — Он мне не интересен, — сказала она твёрдо. — И он ничего не получит.       Андрей не ответил сразу. Он смотрел на неё внимательно, долго. Будто пытался угадать: где в её голосе ложь, а где отчаяние. — Надеюсь, ты это сама понимаешь, а не просто повторяешь. Потому что в том мире, куда ты идёшь, к его солдатам, в его машину, под его рукой, там ты будешь одна.       Диана подняла глаза. Уперлась взглядом в него. — Я ничего никогда бы ему не позволила.       Андрей на секунду закрыл глаза. Как от боли. — Вот именно. Поэтому ты должна выйти оттуда живой и с ключом. А не с грязью на душе, которую мы уже не сможем соскрести.       И в этой тишине, между ними, прозвучало то, что они оба не сказали — как сильно они переживали друг за друга. Но ни один из них не сказал.       Они просто снова вернулись к мылу, потому что война не даёт времени на слова. Только на действия.

***

      Комната была залита мягким, золотистым светом настольной лампы. Воздух пах пудрой, лаком и духами с нотками цветов. Где-то на стуле висело распаренное платье Лизы, по кровати были раскиданы заколки, ленты, расчёски. На полу лежала коробочка с пудрой, раскрытая, как раненая раковина. Обе сестры были в своих любимых ночных рубашках, пока они делали прически и красились.       Лиза уже уложила аккуратную причёску с локонами, как в старых французских журналах. Щёки у неё были розовые от волнения, а губы блестели. Она сидела у зеркала и сияла, как девочка перед выпускным. А Диана — на табурете рядом, руки сложены на коленях. Лицо оставалось спокойным, почти холодным. Только губы чуть поджаты, взгляд был не на отражение, а вбок, куда-то в темноту окна. — Ты только представь, — щебетала Лиза, осторожно нанося кисточкой пудру на скулу сестры. — Вино, оркестр, свет! И ты рядом с Рихтером. Ты понимаешь, да? Он пригласил тебя. Не кого-то другого. А тебя. Это же… — Ужас, — хрипло пробормотала Диана.       Лиза замерла с кисточкой в воздухе, словно ее поразила реакция сестры. — Ну ты же понимаешь, что это честь, — тихо, уже чуть сдержаннее сказала она. — Да, он страшный. Да, он… немец. Но он не солдат в грязных сапогах. Он… умный. Вежливый!       И больше Лиза не нашла добрых слов о Рихтере. — Как палач в белых перчатках, — язвительно бросила Диана, не двигаясь. — Всё чисто. Даже петля отполирована.       Лиза опустила глаза. Она привыкла, что Диана была холодной, но сегодня в её голосе звучала горечь, которую Лиза не умела переваривать. — Я просто думаю… — тихо сказала она, крася губы сестре, — может, не всё так в этом мире написано черным по белому. Мы должны… приспосабливаться. — Таня тоже пыталась, — прошептала Диана, не открывая глаз. — А потом качалась на ветру на площади. В своём платье.       Лиза задрожала. На секунду перестала красить, словно ее окатило водой. Ей потребовалось мгновение, чтобы отогнать воспоминания так же легко, как стряхнуть лишнюю пудру с кисти. — Не говори так, — прошептала она. — Сегодня же праздник. — У кого? — Диана открыла глаза. — У него? У Мейера? У тех, кто называет публичные порки — «дисциплиной»? — У нас, — упрямо сказала Лиза. — Хоть один вечер, где мы можем быть не жертвами. Просто девушками. Просто красивыми.       Диана не ответила. Только тихо посмотрела на своё отражение. Лиза сделала акцент на естественности, на воздушности, легкости. Иссиня-черные волосы обратились в волны и едва касались ключиц. — Ты будешь красивой, Ди, — сказала Лиза с внезапной нежностью. — Очень красивой. — А ты слепая, Лиз. Только слепой может сказать это перед тем, как мы идём танцевать с врагом.       Лиза ничего не ответила. Только поправила локон у виска сестры.       И они остались в комнате: две девочки в пижамах, одна с надеждой, вторая со всепоглощающим разочарованием. А между ними — тишина, пудра и вечер, который скоро начнётся.       Из тишины дома донёсся голос матери: — Девочки, спуститесь. Тут к вам!       Диана вздрогнула, но не пошевелилась. Лиза подскочила, как будто её толкнули изнутри, легко, радостно, с горящими глазами. Выхватила халат, накинула на плечи и выскочила из комнаты, едва не сбив с порога табурет. Диана осталась сидеть. Она чувствовала себя так, как перед приговором. Она знала, что это значит. Знала, кто. И что принесли.       Через минуту Лиза влетела обратно: щеки пылали, глаза сияли, в руках был аккуратный, плотно свёрнутый серый свёрток, перевязанный лентой цвета морской волны. — Ди, — выдохнула она. — Солдат его сказал: «От господина Рихтера — для фройляйн Ланской». Ты понимаешь?       Она положила свёрток на кровать настолько осторожно, будто это было что-то священное. Диана медленно встала и подошла, молча садясь на край кровати.       Лиза уже развязывала ленту. Аккуратно, с трепетом, как будто распаковывала подарок на Новый год. Она не спросила и вовсе позволения у сестры, ведь знала, что, наоборот, сняла груз с ее плеч, дабы самой не раскрывать подарок немца. — Он, наверное, сам выбирал… — шептала она. — Ты только посмотри…       Свёрток развернулся и ткань заскользила по покрывалу, как вода — мягкая, тяжёлая, дышащая.       Платье было цвета Дианиных глаз — небесно-голубым. Глубокий, холодный оттенок, как прозрачное апрельское небо на закате. Оно было длинным, струящимся, шитое из дорогого шелка с матовым отливом. Линия плеч была открытая, изящно очерченная. Корсаж прилегал плотно, подчёркивая грудную клетку и хрупкость ключиц. От талии шли мягкие складки, падающие в пол. На спине красовалась тонкая шнуровка, как у вечерних платьев европейских актрис. А на лифе виднелась едва уловимая вышивка серебром: почти невидимая, как иней на стекле.       Платье не было вызывающим, но в нём была изощрённая, почти жестокая красота. Оно подчеркивало хрупкость. И подчёркивало, чья она будет в этом платье.       Лиза замерла. — Это… как в кино, — прошептала она. — Ты будешь… просто волшебной. Он хотел, чтобы ты блистала, Ди. Ты только посмотри на ткань. На вырез. Это же… как у настоящих дам! Как он ухаживает…       Диана молчала.       Она смотрела на платье, как на наручники. Он выбрал это, чтобы она была его украшением, чтобы все видели, кто с ним пришел. Платье было прекрасным. И от этого — вдвойне омерзительным. — Ну, скажи хоть что-то, — Лиза улыбалась, не замечая, как Диана сжала пальцы. — Тебе нравится?       Диана медленно провела рукой по шелку. — Оно… идеально, — сказала она.       Но в голосе её не было восхищения: исключительно холод и ясность. Как у жертвы, которая увидела свою золотую клетку и оценила её красоту.       Комната снова затихла. Только лёгкое дыхание застывшего шелка и аромат духов витали в воздухе, когда Лиза встала к трюмо, натянула перчатки и поднесла к губам платочек. На ней было пастельно-розовое мамино платье, с бледным персиковым отливом, словно выцветшая роза, но не увядшая. Тканью был шёлк с тонкой органзой, расшитый бисером на лифе, чуть подплеченный, с лёгкими рукавами-фонариками. Талию окольцовывал пояс из атласа. Оно несло в себе воспоминание о прошлом, когда Алина выходила под руку с отцом в бальный зал, с гордо поднятой головой, при свечах и камерной музыке. — Представляешь, — шепнула Лиза, — это платье мама надевала, когда отец впервые представил её как свою невесту. И теперь я, как будто заново оживляю его.       Диана не ответила и только коснулась локтем локтя сестры. Она выглядела сегодня по особенному, ее черты были подчеркнуты: светлая кожа, яркие глаза, точёные скулы. Красота — не романтическая, а жесткая, точно очерченная. В ней было что-то невозможное. Тонкая, высокая, как из другого мира. Платье облегало грудную клетку, подчеркивало ключицы, а подол тихо шуршал при каждом шаге, будто шёлковый шёпот.       Они посмотрели друг на друга, но такие разные, но такие единые.       И Диана тихо сказала: — Если начнут задавать лишние вопросы, улыбайся.       Лиза усмехнулась и подмигнула: — А если начнут смотреть слишком долго, то убегай       Они сцепили локти, как солдаты перед маршем, как актрисы перед выходом. И в этот миг между ними не было спора, не было детства — только сестринство.       Дверь отворилась и они вышли, словно на бой, когда изнизу доносились голоса. — Это потеря, фрау Ланская, — вежливо произносил Рихтер. — Вы — идеальная представительница того общества, которое мы, при всех обстоятельствах, не хотим терять. В Вас есть достоинство, сдержанность, тонкий ум. Я, признаться, рассчитывал на ваше присутствие.       Голос Алины звучал сухо, устало, но не ломко: — Благодарю, но, боюсь, я снова плохо себя чувствую. Давление. Кроме того… — короткая пауза. — Я уже была на десятках приёмов в этой жизни, господин Рихтер. Пришло время, чтобы мир оценил свежие лица — моих дочерей       Ступени поскрипывали под каблуками. Лиза шла чуть впереди, вся светлая и сияющая, но когда Диана появилась за ней, то всё стихло. Рихтер поднял глаза и замер.       Она была так прекрасна: с открытыми плечами, в идеально сидящем платье, с мягкими, как чёрное пламя, волосами, с прямой осанкой, холодной грацией. Она не шла, она скользила. Каждый её шаг был выверен, и в каждом движении крылась сдержанная сила, как у женщины, которая понимает, где находится и с кем играет.       Алина смотрела на неё долго. Сначала на платье, затем на вырез, на распущенные волосы И в её глазах мелькнуло не удивление, а глубокое неодобрение. Как будто Рихтер этим нарядом поставил на дочери свою метку. Как клеймо, которое, в случае чего, могло дорогого стоить. Но Алина ничего не сказала, только медленно кивнула, тем самым отдавая должное признание ее внешнему виду.       А Рихтер… Он сначала окинул ее взглядом, мимолетным и рядовым. Затем вернул свой взгляд к ней и замер. Ни одного движения, ни единого слова. Он смотрел, как будто впервые видел её по-настоящему — не как обитательницу дома, не как младшую дочь хозяйки, не как объект наблюдения, а как женщину, которая может войти в комнату и перекроить воздух.       Сначала он отметил очевидное — платье. То самое, которое он выбрал. Он знал, как оно будет сидеть, где откроет линию плеч, где обозначит талию, как откроет вид на молодую грудь. Но он не ожидал, что ткань на ней зазвучит так, будто платье подчинилось не ей, а наоборот — подчинило её. Немец испытывал особое наслаждение, когда думал о том факте, что на ее хрупком теле то, что выбрал он. Диана выглядела настоящей женщиной, которую можно было желать и хотеть вести под руку. Не было и намека на язвительную девочку, которая только и ждала его появления, чтобы ответить на любое его слово выпадом. Она выглядела взросло.       Ее роскошные волосы были распущены: темные, тяжёлые, как ночь, касающиеся обнажённой шеи. Это было не просто красиво — это было эпатажно. Такой жест — в доме, в городе, где каждая вторая прячет лицо в платке. Это был вызов. Молчаливый. Изящный. И только потом — он встретился с её глазами.       Голубые. Холодные. Слишком спокойные. Без кокетства и без страха.Она не благодарила, не играла, не опускала взгляд. Она смотрела прямо, и в этом взгляде было всё: достоинство и хрупкая, до предела сжатая боль, которую он, к сожалению для самого себя, воспринимал, как неотъемлемую часть ее отношения к нему.       Рихтер чувствовал, как в груди сжимается что-то тонкое. Он не позволял себе чувствовать, не привык к этому — он был человеком порядка, дисциплины, подавления, но рядом с ней всё это рушилось. Она была не как остальные.: ни в словах, ни в молчании. В ней не было слабости, к только стеклянная тонкость, которая не ломается, а режет, если дотронуться неправильно. И именно это притягивало его — не внешность, не платье, не образ. А её сдержанный вызов. Её отказ принадлежать.       Он чувствовал, каждый её шаг вниз по лестнице был шагом презрения. И всё равно она пришла. Надела то, что он выбрал. Не ради него, а вопреки ему. И это было восхищающе. До злости. До желания. До страха. До желания       Он кивнул ей. Вежливо. Почти дипломатично. Как будто он видел не просто девушку в красивом платье, а плод своей воли. Свой выбор. Свое желание.       Он подошёл. Склонённая вежливо голова. — Вы… превосходны, фройляйн Ланская. — Это платье — ваш выбор, — ответила Диана, ровно. — Так что это, результат Ваших решений, Герр.

***

      Машина мягко гудела, катясь по пустынным, вымытым дождём улицам. Внутри было тепло, уютно, почти обманчиво спокойно. Фары выхватывали из темноты обветренные фасады и пустые переулки, как будто город сам уклонялся от взгляда. Сзади сидели Рихтер, Диана и Лиза. Спереди — молодой, светловолосый солдат с прямой спиной и живым лицом: Клаус. Он был новеньким. Незнакомым. Говорил только по-немецки и чуть-чуть по-английски, но с русским — никак. Он водил уверенно, чуть рассеянно улыбался, поглядывая в зеркало и переговариваясь с Ривером.       Лиза сияла. На ней всё сияло — розовое платье, глаза, голос. Она явно чувствовала себя героиней старого французского фильма. Пальцы её в перчатках то касались локонов, то поправляли подвеску. — А у нас раньше были балы в гимназии… — мечтательно протянула она, поправляя подол своего платья. — Настоящие. Платье у меня тогда было совсем другое, тёмно-синее, в бархатных лентах. Мы с Дианой танцевали со старшеклассниками. Помнишь, Ди?       Диана чуть повернулась к ней, не отвечая. Она участливо улыбнулась, словно ей было не все равно и как будто все эти воспоминания еще были живыми в ее памяти. — Я тогда упала прямо во время кадрили, — засмеялась Лиза. — Прямо поскользнулась, каблук слетел. Все смотрели! Я думала, умру от позора… А он, Володя, помнишь? Поднял меня, будто я перышко. Я тогда подумала, что он на мне женится. Глупая я!       Рихтер слушал молча. Его профиль был спокойный, почти ленивый. Одна рука лежала на колене, другая, в перчатке, на подлокотнике. Он не перебивал, гл смотрел на Диану. И Диана это чувствовала.       Лиза снова повернулась к нему, сияя: — А у Вас, Герр Рихтер, были школьные балы? В Германии?       Он чуть приподнял бровь и повернул к ней голову, словно он не ожидал от Лизы такого вопроса, совсем неуместного. — Были. — А Вы танцевали? — Танцевал. — А с кем? — Лиза оживилась. — С подругой? Или с девушкой, которую Вы… ну, вы понимаете…       Он на секунду задумался, потом ответил, сохраняя в голосе свою будничную интонацию, словно рассуждая какая погода за окном его «мерседеса»: — С той, кто знала, как держать спину прямо.       Лиза рассмеялась, не поняв иронии от слова совсем. — Значит, Вы были популярны! — Я был… нужным, — сухо сказал он.       Диана слушала их разговор, не вмешиваясь, но в ней что-то дрожало. Не от слов, а от интонации, а от того, как он говорил: неспешно и уверенно, с этой ленивой, безразличной вежливостью, за которой скрывалась острая наблюдательность. Он выглядел так, словно был на пресс-туре, где Лиза его опрашивала, как ярая поклонница.       Лиза снова повернулась к сестре: — Ди, а ты бы с ним станцевала?       Диана медленно повернула голову, посмотрела на сестру, потом на Рихтера.       Эта Лизина способность застать ее врасплох самым простым, детским вопросом, который выглядел даже глупо, была фантастической. — Если бы это был мой последний танец, — сказала она, — я бы выбрала стену в качестве партнера.       Рихтер чуть усмехнулся, только уголком рта. Он легко уловил иронию в ее голосе, тень юмора в словах. — Вы умеете выбирать, Фройляйн Ланская.       Лиза, не поняв, захлопала глазами. Она так и не получила ответа на свой вопрос, а Рихтер с Дианой выглядели так, будто между ними состоялся полноценный диалог. — Вы такие странные. Иногда кажется, что вы друг друга понимаете… без слов.       Диана отвернулась к окну, игнорируя сестру. Она терпеть не могла то, как Лиза была небрежна к деталям, как не умела читать между строк и считывать истинные намерения собеседника. Но также, Диана понимала, что она искренне завидовала Лизе, ее умению забыть все свои тяготы и жить в моменте, и не важно, когда он закончится.       Машина замедлилась. Земля под колёсами хрустнула. За окнами — свет, много света. Тёплого, роскошного, чужого. Широкая аллея, белая гравийная дорожка, вдоль неё расположились фонари, немецкие флаги, виноградные лозы на решётках, будто всё это не в разорённом Смоленске, а в санатории для счастливых господ.       На крыльце стояли два солдата в форме, а у дверей — дворецкий в белых перчатках. Изнутри доносилась музыка: вальс, нежный, обволакивающий, с капелькой иронии.       Машина остановилась. — Мы приехали, — заключил Рихтер.       Лиза всплеснула руками, пытаясь что-то разглядеть из окон автомобиля: — Ах… как красиво. Как в кино. Ди, ты готова?       Диана не ответила. Она просто посмотрела на здание. Оно светилось, как ловушка. Как паутина. Красивое снаружи. И бездушное внутри. Ланская ощущала, словно пришла на бал к Сатане, где гостями будут самые бездушные твари, которых она могла только вообразить.       Рихтер вышел первым, учтиво открывая Диане дверцу с ее стороны. Не сказав ни слова, он подал ей руку. Ладонь его была в перчатке, пальцы — расслабленные, сильные. Это был не жест галантности. А молчаливое требование. Диана задержалась на секунду, потом вложила свою ладонь в его.       Лёгкое прикосновение. Холодная кожа. Как согласие.       Он помог ей выйти, смотря только на лицо. На то, как дрогнули мышцы на шее, как чуть дрогнули веки, когда её окутал холод ночи и свет электрических ламп. Потом он обошёл машину и подал руку Лизе, с той самой галантной театральностью, которую полагается изображать в обществе. — Фройляйн.       Лиза рассмеялась и весело ответила: — Danke! — с акцентом, как могла.       Рихтер только кивнул. А Диана уже смотрела вперёд, стоя на пороге особняка На зал. На лестницу. На двери. На весь этот блестящий ад.       Резиденция Мейера вспыхивала светом, будто её готовили не к приёму, а к съёмке пропагандистского фильма. Канделябры, как искрящиеся деревья, стояли в каждом углу. На стенах висели портреты немецких военных деятелей; в полумраке они казались живыми, наблюдающими. Высокие окна были плотно занавешены, и весь свет сосредоточился внутри: жёлтый, мягкий, обволакивающий, лживый.       Зал был широким, с чеканным потолком и натёртым до зеркального блеска паркетом. Музыка уже звучала: живой квартет в дальнем углу играл что-то камерное, европейское, не слишком весёлое, но притягательное. Скрипка звенела, как тонкая нить.       Мужчины в формах, в строгих костюмах, с бокалами в руках и серебряными пуговицами на лацканах. Женщины в вечерних платьях, причёсанные, будто куклы. Улыбки у всех.       Слуги в перчатках прошли по залу с подносами. Вино красное, как кровь. Шампанское. Закуски, сыр, оливки. Смех раздавался неестественный, рассыпанный по углам, как пудра.       Когда двери распахнулись и вошёл Рихтер с Ланскими, на них обернулись почти все.       Диана знала почти всех девушек, ведь Смоленск был небольшим городом, и все они сейчас были совершенно другими. Европеизированными — с макияжем на их манер, платьями, прическами и ломкой немецкой речью. Все они смотрели на нее, некоторые перехватив дыхание, а другие — с наигранным презрением.       Её платье скользило по воздуху, как вода. Шёлк ловил свет люстр, создавая вокруг неё ауру почти неземную. Волосы, как смоляная река по плечам, осанка ровная, как у дворянской дочери, которую пытались согнуть, но не сломали. Она шла не как гостья. Как фигура, которую поставили на центр доски. Рихтер шёл рядом. Без улыбки. Он кивнул кому-то из офицеров, отвечая на их приветствия, а других даже и не наградил взглядом.       Диана прошла под сводами зала, слыша, как стучат каблуки, как дыхание Лизы становится учащённым от волнения. Когда Рихтер с Дианой и Лизой подошли к центру зала, музыка стала тише, как по невидимому сигналу. Люди расступились, оставляя проход, как перед фигурой, к которой приучены относиться с почтением и страхом.       Мейер стоял у колонны, его костюм сидел безупречно, белоснежный галстук туго затянут. Он был из тех, кто умеет быть обаятельным. Он посмотрел на Рихтера с коротким кивком, затем начал на своем русском с сильным акцентом: — Герр Рихтер, как всегда пунктуальны. Это похвально. — Ordnung ist alles. Порядок — это всё.       Мейер кивнул одобрительно, а затем перевёл взгляд на Диану. И тут он улыбнулся. Не растянуто, не фарсово. Улыбка была мягкой, будто он только что увидел дочь старого друга. Но глаза смотрели долго. — А вот и та, о ком Вы упоминали, — сказал он. — Фройляйн Ланская, если я не есть ошибаться?       Диана чуть склонила голову. Медленно. По-светски. — Совершенно верно, господин Мейер.       Он взял её руку, совсем не как джентльмен, а чуть крепче, чем нужно. Прикосновение было долгим, а ладонь — сухая, холодная. — Очень рад видеть, что молодое поколение способно… — он сделал паузу, — адаптироваться.       Он отпустил её пальцы, будто оставил одобрительную печать. — Ваше присутствие делать красивый этот вечер. Рихтер умеет делать правильные выборы, — он скользнул взглядом на офицера с тенью улыбки. — Спасибо. Это честь быть приглашённой. — Не просто приглашённой, — сказал Мейер, — а принятой.       Он развернулся к Лизе, которая уже начинала теребить платочек и пыталась одновременно выглядеть и важной, и обаятельной. — А это, должно быть, Ваш сестра? — Лиза, — поспешно сказала та, кивнув. — Очень приятно. — Так юны, — сказал Мейер с театральной мягкостью. — Надеюсь, вы сегодня станцуете и не дадите нашему оркестру заскучать.       Он слегка поклонился и отошёл, уже двигаясь к другим гостям, с тем же выражением: внимательным, вежливым, вымеренным. Сразу же Рихтер подал Диане руку — спокойно, уверенно, как будто это было заранее решено, как будто он не ждал её согласия, а просто напомнил, что она теперь его спутница.       Диана вложила в его руку свою, тонкую, в белой перчатке, и позволила ему повести себя вперёд, по залу. Их шаги звучали на паркете ритмично, как стук часов. Он вёл уверенно, не оглядываясь. Он не держал её крепко, но так, что сомнений не оставалось: он ведёт — она идёт. Не гостья. Партнёр. Спутница. Девушка, с которой он пришёл сюда, и с которой уйдёт.       У дальнего края зала стоял длинный стол, уставленный бокалами, приборами, белыми салфетками, выглаженными как армейские строи. Там уже сидели люди: несколько офицеров, пара женщин — немецкие, резкие, с высокими причёсками. Все подняли глаза, когда Рихтер подвёл её и показал жестом место рядом с собой.       Он даже не спросил. Только кивнул. И она села.       Лиза запоздало плелась сзади, чуть сбивчиво, в порыве оглядеться. Но уже болтала, вприпрыжку и по-детски, с двумя молодыми офицерами, один из которых щеголял гладко уложенными волосами и крошечным флаконом духов в нагрудном кармане. Они не понимали ни слова, но улыбались. А Лиза щебетала: — Вы понимаете? Нет? Ничего страшного. Главное — музыка хорошая. И, боже мой, какие у вас пиджаки!       Диана только краем глаза следила за сестрой. Рихтер налил ей вина, наполняя бокал тёмно-рубиновым оттенком. — Вы хорошо держитесь, — сказал он негромко, обратившись к Диане.       Она взяла бокал, не глядя на него. — Мне не впервой быть среди волков. Просто у тех не было скрипок.       Он чуть усмехнулся, откидываясь на стуле. — Тогда считайте, что Вы попали в культурную стаю. Мы под скрипку танцуем, иногда даже аплодируем. — А стрельба? До или после?       Он не ответил сразу, отпивая вина из своего бокала. — Это зависит от того, кто играет первую скрипку, Фройляйн Ланская.       Огни зала погасли частично, остались только боковые канделябры и центральные софиты, направленные на невысокую сцену у конца зала. Заиграла музыка, лёгкая, как в мюзик-холле. Скрипка и кларнет вели мелодию, тонкую, слегка фривольную.       На сцену вышли девушки в одинаковых платьях, коротких, расшитых пайетками, в белых перчатках выше локтя. Их волосы были уложены аккуратно, у всех были красные губы, чёткие линии бровей, и широкие, натренированные улыбки. Они начали танцевать синхронно, грациозно, с отточенными движениями. В стиле немецкого ревю, где всё подчинено ритму, форме, иронии.       Юбки взлетали, каблуки чётко отбивали ритм. На один такт — три поворота, поклон, точный шаг.       За столом раздался одобрительный смех. Кто-то зааплодировал. Один из офицеров, немолодой, с кольцом на мизинце, тихо свистнул сквозь зубы, и рядом сидящая женщина только снисходительно улыбнулась, не обернувшись. Мейер, сидящий ближе всех к сцене, что-то крикнул девушкам, и в него прилетела подвязка с бедра одной из них.       Диана смотрела, не мигая. Это было невозможно красиво, эстетично и даже ей было приятно смотреть на то, как молодые девушки задорно танцевали, а подолы их мини-платьев тряслись. Но в этом не было души или их желания делать это. Это было показательное развлечение для мужчин, привыкших брать, а не просить.       Рихтер молчал. Он не хлопал, не комментировал. Только держал бокал и время от времени поглядывал на её профиль.       Тут к ним сбоку вернулась Лиза, раскрасневшаяся, улыбающаяся, как будто только что получила предложение руки, сердца и роскошной жизни в Висбадене. — Диша! — зашептала она, опускаясь на стул. — Ты не представляешь! Один лейтенант, Курт, кажется, он служит в штабе, уже дважды подходил! Сказал, что я напоминаю ему его младшую сестру, но с «более яркими глазами». — Она прыснула от смеха. — А потом сказал, что, может, я не прочь выйти за него замуж, если война закончится. Представляешь?       Диана медленно повернулась к ней. — А он тебя хотя бы спросил, как тебя зовут? — Ну… — Лиза на секунду задумалась. — Нет. Но он знал, что я «die Schwester von der Blauen». Сестра в голубом! Он так и сказал!       Рихтер чуть склонил голову, не оборачиваясь. Усмешка на лице была еле заметной. — Очарование действует быстрее имён, — сказал он. — Особенно среди тех, кто предпочитает не привязываться.       Лиза хихикнула, не поняв абсолютно ничего, и уставилась на сцену: — Смотри, как синхронно! Как балет. Мне бы так научиться. Может, он возьмёт меня в Германию? А я потом буду танцевать в ресторанах, в платьях, как у этих… — Как у этих, — повторила Диана холодно, — совсем с ума сошла? Интересно, чем потом они занимаются после своих выступлений. Особенно в Германии.       Лиза отмахнулась. — Звучишь, как мама! Это все прилично, — она почти что влюбленно вздохнула смотря на танцующих девушек. — Зато красиво. Зато ты — как в кино.       Диана ничего не ответила. Она только посмотрела на сцену, на одинаковые лица, одинаковые движения. А потом на мужчин в форме, которые смотрели на них как на товар.       Лиза снова заговорила, как будто не чувствовала ни холода в сестре, ни взгляда Рихтера, ни тени, которую отбрасывал этот вечер на их жизни. Она села рядом с Дианой. — Я всё думаю, — говорила она, ковыряя вилкой в винограде на своей тарелке, — а если он действительно предложит? Курт, я имею в виду. Ведь, если подумать, может, так и начинается новая жизнь? Да, война. Да, форма. Но он человек, у него есть улыбка, руки, акцент… — И кое-что в кобуре, — холодно отозвалась Диана, не поднимая глаз.       Лиза вздохнула: — Ди, ну не будь такой… всегда, как будто вокруг тебя как пепел! Мы же живые. — Пока, — прошептала Диана, едва слышно.       Рихтер, слушавший молча, отставил бокал и чуть склонил голову к Лизе: — Вам бы подошёл Берлин. Я думаю, Вы бы быстро нашли общий язык с его вечеринками. И с мужчинами, которые любят дарить цветы. — А Вы думаете, я не найду и здесь? — с искренней лукавой улыбкой ответила Лиза. — Своего берлинца.       Он усмехнулся. — Кто знает.       В этот момент к ним подошёл водитель Рихтера. Миклош — молодой, худощавый, с выправкой и чуть напряжённой вежливостью. Он наклонился и негромко, по-немецки, что-то сказал Рихтеру, что Диана не могла расслышать из-за музыки. Тот кивнул и протянул руку.       Связка ключей, блестящая, с кожаной петелькой, легла в ладонь офицера. Тот, не торопясь, повесил её на палец, оглядел мельком и плавным, привычным движением убрал её во внутренний карман мундира.       Она смотрела прямо. Не двигаясь. Но внутри всё обрушилось на секунду тишиной. Ключи. Не просто один. Связка. И она исчезла — именно там, куда она догадывалась: внутренний карман, слева, ближе к сердцу.       Она выдохнула, медленно и незаметно, заглушая шум в голове бокалом вина.       Музыка изменилась, и заиграл вальс. Свет стал мягче, глуше. Пол под ногами будто потеплел, заговорил скрипом лакированного паркета. Молодой офицер в идеально отглаженной форме подошёл к столу, слегка поклонился. — Fräulein… Darf ich?       Он говорил с акцентом, но с улыбкой, с той старомодной галантностью, которая таяла в глазах у таких, как Лиза.       Она засмеялась, не раздумывая: — Конечно!       Ланская легко поднялась из-за стола, поправив подол розового платья, бросила на Диану короткий, счастливый взгляд, как будто говорила, что все просто и нужно только попытаться жить       И через секунду уже кружилась с ним в середине зала. Ее волосы подпрыгивали, глаза сияли, щеки вспыхнули от смеха. Она болтала с ним, не понимая ни слова, но смеялась, и он тоже.       Диана смотрела на неё, молча. В бокале вино казалось густым, как кровь. Она не чувствовала пальцев. Только пульс в горле.       Рядом, почти касаясь её плеча, Рихтер подался вперёд. Движение его было ленивым, точно у сытого хищника, а голос лился негромко, баюкающе: — Она видится мне хрупким эхом ушедших веков, фройляйн Диана. Словно те наивные затворницы из благородных домов, чье девичество протекало в тиши. Их с колыбели учили покорному «да» даже когда всё существо их исходило безмолвным, яростным криком протеста.       Диана не обернулась. Меньше всего ей хотелось, чтобы этот человек, враг, оккупант, лез в их отношения с сестрой, препарировал характер Лизы и копался в её воспитании своими тонкими, хирургическими замечаниями. — Она просто… верит, — негромко, но твердо отрезала Диана. — Верит в то, что даже сейчас ещё можно быть счастливой. — Сие упование — роскошь, граничащая со смертным грехом. Особенно здесь, под сводами этого временного прибежища, — Рихтер помедлил, переводя свой тяжелый, бархатный взгляд в самую гущу кружащейся залы, туда, где мелькало светлое платье Лизы. — В ней избыток нездешней, невесомой легкости. А подобная чистота, как вам известно, всегда пробуждает в созерцателе мучительную нежность. — Или инстинкт, — холодно произнесла Диана, и в её голосе звякнул сухой прифронтовой лед. — У таких, как вы.       Он медленно повернул голову. На его бледных, словно застывших губах, лишенных живой крови, проступила едва уловимая усмешка. — Я не дерзаю посягать на её эфемерный свет. Увы, столь прозрачные натуры, не мой удел.       Диана наконец встретилась с ним взглядом, раздраженно сверкнув глазами. — А кто же ваш удел? — Те, чье сердце не знает лицемерных румян, — Рихтер говорил размеренно, словно листал томик старинных стихов. — Те, кто не силятся утаить своего истинного отношения, будь их визави троекратно сильнее, влиятельнее или искушеннее. Мне любезны те, кто органически не умеет просить. И те… кто обретает подлинное, темное очарование в минуты своего священного гнева. — То есть те, кто вас раздражает? — Напротив, — его голос упал до вкрадчивого шепота. — Те, чье присутствие избавляет от самой невыносимой пытки на земле, от скуки.       Диана взяла бокал и сделала еще глоток. Вино было непозволительно, кощунственно вкусным для этого разоренного года. Опустив хрусталь на стол, она смаковала терпкий, вяжущий вкус на губах, неотрывно смотря на Лизу. Там, в колыхании надушенной толпы, её сестра весело смеялась, кружась в паре с молодым солдатом Вермахта. — Она не заслуживает того, чтобы её использовали, — тихо сказала Диана. — Тогда объясните ей это, — Рихтер едва заметно повел плечом, и сукно его мундира сухо шурхнуло. — Пока этот мотылек не счел пламя свечи за сияние утренней зари и не решил, что подобное — это любовь.       В центре залы Лиза кружилась в руках молодого немца, почти не касаясь пола. Она смеялась, что-то быстро говорила, а он наклонялся к ней, ни слова не понимая по-русски, но завороженный, очарованный этим стихийным девичьим восторгом. Диана смотрела на нее с замиранием сердца, так смотрят на белого мотылька, летящего прямо в пламя.       Она совсем утонула в своих мыслях, когда Рихтер бесшумно поднялся со своего места. В полумраке залы его силуэт казался высеченным из серого мрамора, безупречная, пугающая стать, ни единой лишней складки на идеально выглаженном штурмбаннфюрерском мундире. Его глаза, обычно напоминавшие два осколка расчетливого, полярного льда, сейчас подернулись странной, бархатистой мягкостью. — Фройляйн Ланская, — произнес он тихо, и в его безукоризненном русском промелькнула интимная полутональность. — Не сочтите за дерзость… не подарите ли вы мне этот танец?       Диана приподняла бровь и взглянула на него с лёгкой усмешкой, которая больше походила на вызов. — Господин штурмбаннфюрер, — ответила она вежливо, но вкрадчиво и колко. — Сомневаюсь, что вы найдете со мной общий язык на паркете.       Рихтер улыбнулся. Он опустил взгляд, жест непривычно мягкий, почти загадочный для него, и протянул ей узкую рукавицу ладони. — Быть может, нам просто нужно дождаться той музыки, что примирит наши противоречия?       Она помедлила секунду, а затем осторожно вложила свою ладонь в его. Пальцы Рихтера сомкнулись крепко, но нежно, с той непреклонной, властной хваткой, которая выдавала человека, привыкшего подчинять. Они медленно двинулись в середину залы, где уже играла тихая, щемящая мелодия. Они шли, едва касаясь пола, уносясь прочь от пошлого блеска оккупационного празднества. — Знаете ли, — заговорил он вдруг неожиданно просто, по-домашнему, словно у камина в каком-нибудь старом поместье. — Нынешний вечер слишком поэтичен, чтобы осквернять его сводками с фронтов или сухими параграфами приказов. Позволим себе минутное забвение. Как на ваш взгляд, здешняя погода не слишком ли сурова?       Диана моргнула, удивлённая его тоном. А затем рассмеялась, что он так легко заговорил о погоде. Она действительно нашла сейчас это смешным. — В Смоленске в 1941 году? Тёплая, влажная. Как и всё вокруг. — Удивительно, как Вы замечаете детали, фройляйн. — Я должна, — ответила она, отвесив ему ещё одну язвительную улыбку.       Но в этот момент в её сердце, несмотря на всю холодность, проскользнула искра, он был удивительно, почти по-человечески близок. И это её раздражало ещё больше. Рихтер плавно вращал Диану в танце, но его взгляд оставался сосредоточен, как будто он говорил не только телом, но и мыслями. — Фройляйн Ланская, — начал он тихо, и голос его поплыл над паркетом, точно вечерний туман. — Вы должны знать… Меня завораживает в вас не столько явленная миру красота, сколько ваша сила. Не та, искусственная, что выставляют напоказ, но подлинная, глубинная, несломленная вертикаль вашей души.       Диана чуть сжала губы. Всё её существо превратилось в натянутую струну, но она слушала. — Вы никогда не снисходите до того, чтобы прятать свои мысли или укутывать эмоции в спасительную ложь. Даже тогда, когда страх, о, я уверен в этом, загнанной птицей бился в вашем сердце. Я видел это. Видел, как вы отказались опустить голову, когда я впервые переступил порог вашего дома. В тот самый день, когда наши силы заняли ваш город.       Он замолчал на мгновение, взгляд его подернулся дымкой, словно он возвращался к той далекой, пыльной осени. — Ваши матушка и сестра были дипломатичны, учтивы, они покорно приняли предложенные правила. Но вы… На вашем лице застыл безмолвный, яростный протест. Крик, так и не сорвавшийся с губ. Вы словно манифестировали всему миру, что я для вас — пустое место, прах под ногами. — В его глазах сверкнуло темное, почти чувственное удовольствие. — Это меня забавляло. И… неизбежно пленяло.       Диана едва заметно дернулась, но взгляда не отвела. — Вы думали, я испугалась? — шёпотом спросила она. — Нет, — отозвался Рихтер, и вкрадчивые интонации его речей сделались почти осязаемыми. — Я знал, что за этой маской горделивой непокорности таится не малодушный испуг, но сила, природу которой лишь редкие, избранные натуры способны постичь. Именно это изъяло вас из общей массы, сделало особенной. И именно поэтому мне так мучительно хочется, чтобы вы наконец разглядели во мне не только врага.       Диана застыла, пойманная в капкан его взгляда. тяжелого, неотрывного и вместе с тем пугающе нежного.       Рихтер вел её в танце, ладонь его лежала на её талии, и голос штурмбаннфюрера вдруг утратил свою ледяную строгость, сделавшись мягким, почти ласкающим. Это внезапное отступление от уставной холодности пугало больше, чем угроза. С каждым словом он точно обнажал перед ней душу, и в этой близости было куда больше порочного интима, чем в физическом объятии. — Знаешь, Prinzessin… Принцесса, — выдохнул он едва слышно. — Когда я был моложе, в Берлине, я питал глубокое отвращение к танцам. Эта механическая необходимость считать шаги, это бессмысленное кружение под музыку… Всё казалось мне пустой, суетной бутафорией, игрой для праздных умов, в которой я никогда не принимал участия по доброй воле.       Он слегка улыбнулся, и в изломе его губ скользнула редкая, воистину человеческая теплота. — Но сегодня… Сегодня я ловлю себя на мысли, что заблуждался, — Он заглянул ей в самые зрачки, и в этом омуте не было ни тени приказа. — Быть может, именно этого мгновения я и ждал все эти долгие, бесприютные годы. И знаешь, фройляйн, мне это нравится.       Диана слушала, и где-то глубоко в груди у неё что-то дрогнуло, надломилось. Эта нежданная, вкрадчивая нежность казалась чуждой, противоестественной, но в то же время притягательной. как робкий луч солнца, пробившийся сквозь серые, глухие стены оккупированной комендатуры.       Но сознание тут же ударило наотмашь, отрезвляя. Как? Как этот же самый человек мог пытать Таню? Как в одном мужчине может уживаться этот ласковый бархат и те окровавленные железные щипцы? — Почему вы так много читаете, фройляйн? — спросил он неожиданно, и его глаза чутко зафиксировали малейшее изменение в её лице.       Диана ответила прямо, по-советски сухо: — Книги — это единственное, что у нас еще не успели отобрать. — Я тоже неизлечимо болен чтением, — улыбнулся Рихтер, и в его голосе снова зазвучал меланхоличный поэт. — История, философия, изящная словесность… Это единственная оптика, позволяющая хоть немного постичь устройство вселенной. А соответственно, и собственную бездну.       Диана мысленно вздохнула. Ей меньше всего хотелось открывать перед ним душу, но этот текучий, профессорский голос гипнотизировал, заставлял слушать. — Как может такой человек, как вы… начитанный, образованный, быть палачом? — прошептала она, и это слово сорвалось с губ прежде, чем она успела себя остановить. — Как в вас сочетаются тонкий ум и такая жестокость?       Рихтер на мгновение безмолвно застыл, не замедляя шага, а затем произнес, не отводя от неё своих светлых, страшных глаз: — Мир, фройляйн, устроен куда более грозно и причудливо, нежели он описан на страницах гуманистических романов. И подчас те, чье ведение шире, вынуждены брать на себя бремя поступков, кажущихся бесчеловечными. Чтобы выжить… или чтобы удержать рассыпающуюся систему от хаоса. Это тяжелый крест, но иного пути нет.       Он сжал её пальцы чуть крепче, словно искал в ней понимания, ждал, что она разделит с ним эту извращенную философию. Но Диана знала цену этим речам. В его тоне не было ни капли усталости, ни тени раскаяния. Его никто не вынуждал. Это не было его крестом, это было его ремеслом. — Возможно, вам не дано постичь меня до конца, и в этом есть своя высшая справедливость, — продолжал он, увлекая её за собой. — Но я не забыл, какого я рода. Я остаюсь человеком. И в вас я ищу именно это, чистую человечность, которую мне так не хочется растерять среди этой бойни.       Диана смотрела на него, чувствуя, как эти чудовищные противоречия рождают в ней ядовитую смесь из леденящего страха и непреодолимого, болезненного притяжения. Он плавно увёл её ближе к центру залы, подальше от чужих любопытных глаз, от пьяного хохота офицеров и шороха сплетен. Музыка лилась мягко, струилась между ними невидимой шелковой нитью, которую он так бережно пытался затянуть на её запястьях. — Я приложу все усилия, чтобы расположить вас к себе, фройляйн Ланская, — выдохнул он ей в самые волосы. — Без грубого нажима. Без уловок. Без игр. Я хочу просто… быть рядом. Таким, каким вы меня еще не знали.       Диана отвела взгляд. Сердце почему то болезненно сжалось, но лицо её застыло надменной, непроницаемой маской.       Этот изощренный нацист, умеющий изъясняться как заправский философ, даже близко не догадывался, что она пришла на этот бал только ради одного, чтобы предать его и всю его власть. Он мог быть трижды ласковым, мог цитировать великих поэтов, но это он замучил Таню. Он враг. И никакое обаяние утонченного палача не отменит этой простой, страшной сути.       А Рихтер вел её дальше, точно чувствуя, как его слова, капля за каплей, точат монолит её сопротивления: — Я сознаю, что до сих пор лишь давил на вас. Своим званием, властью, фактом своего присутствия в вашей судьбе. Оставлю это. Я не ищу вашей скорой похвалы и не заставляю видеть во мне праведника. Я лишь хочу, чтобы вы сами видели. Замечали. Видели, как я меняюсь… когда вы рядом.       Он замедлил шаг, в упор глядя в её глаза, где сейчас бушевал настоящий шторм. — Я слишком хорошо знаю, кем я был. Знаю, кем стал. Но рядом с вами… мне хочется обрести ипостась иную. Быть может, даже стать моралистом. — Он усмехнулся тихо, с едва уловимым оттенком горькой иронии. — Смешно, не правда ли? Офицер СС. и вдруг моралист. Но именно подле вас это слово перестает казаться нелепостью.       Диана молчала. Внутри неё гремела, снося все барьеры, глухая ментальная буря. Он действительно готов измениться?.. Но господи, как же поздно. Слишком поздно.       Музыка оборвалась внезапно, словно кто-то безжалостно перерезал ту самую невидимую нить. Последние аккорды растаяли под высокими сводами потолка, и в наступившей внезапной тишине залы шаги Рихтера прозвучали отчетливо и веско. Он медленно отступил на полшага назад, разрывая объятие, и на прощание едва приметно провел кончиками пальцев по её обнаженной ладони. Легко, невесомо, как мимолетное касание ночного сна. Это было приглашение, не нуждающееся в словах.       Диана оставалась неподвижной лишь единый краткий миг, ровно столько, сколько нужно, чтобы удержать равновесие. Но затем, упрямо скрестив руки на груди, точно воздвигая невидимый щит против его вкрадчивой магии, она шагнула следом за ним. Они безмолвно миновали анфиладу полутемных комнат, где между белыми колоннами дрожали испуганные тени, и Рихтер резким движением распахнул тяжелую дверь на балкон. В лицо им плеснула ночная прохлада. Осенний воздух был густо замешан на запахе сырости и горькой гари, а далеко внизу, у самого горизонта, тлели огни, мутные, пульсирующие, похожие на незаживающие раны на теле распластанной земли.       Перед ними лежал Смоленск, полуразрушенный, угрюмый, жестоко искалеченный войной, но вопреки всему живой. Рихтер закурил, не оборачиваясь. Тонкий огонек зажигалки на миг выхватил из темноты его точеный профиль. Он сделал пару глубоких затяжек, и сизый дым лениво, неторопливо поднялся к черному небу, словно не дерзая нарушить воцарившееся безмолвие. Диана встала поодаль, чуть в стороне. Она не смотрела на штурмбаннфюрера, но и не уходила, пригвожденная к месту этим жутким величием ночи. Они оба созерцали даль. Улицы, где еще вчера захлебывались пулеметы; мертвые остова домов, в окнах которых больше никогда не загорится мирный свет; общую судьбу, которую ни один из них не выбирал.       И молчали.       Она — потому что любое человеческое слово, обращенное к нему сейчас, казалось ей предательством памяти погибших.       Он — потому что впервые за всю свою долгую, изощренную жизнь поэт внутри него не находил метафор, и ему попросту нечего было сказать.       Диана стояла, зябко кутаясь в собственные руки, точно сдерживая подступающий ночной холод, или что-то гораздо более глубокое, рвущееся наружу из самой груди. Минуты текли осязаемо, как тяжелые капли воды. Лишь слабый порыв ветра шевелил прядь её темных волос, да где-то внизу, в опустевшем переулке, сиротливо и гулко хлопнула оторванная ставня. Она повернула голову, не глядя ему в глаза, и тихо, с какой-то непривычной, надтреснутой неуверенностью спросила: — Вы всегда так молчите, когда созерцаете то, что разрушили?       Рихтер ответил далеко не сразу. Он сделал еще одну затяжку, долго, почти одухотворенно держал горький дым во рту, а после медленно выдохнул его в ночную сырость, будто взвешивал на весах каждую букву, которую дозволено было произнести: — Нет, фройляйн… Обычно мое молчание продиктовано лишь тем, что в подобные мгновения любое слово способно лишь оскорбить красоту момента своей фатальной избыточностью.       Он бросил на нее взгляд мимолетный, скользящий, но пугающе внимательный: — А вы? Часто ли вы удостаиваете врагов вопросами о том, что в действительности терзает их душу?       Диана горько усмехнулась самым уголком губ, упорно всматриваясь в темнеющий, зловещий горизонт: — Иногда, — ответила она. — Когда враги слишком усердно притворяются людьми, мне становится просто любопытно: насколько хорошо у них получается?       Рихтер издал тихий, сдавленный смешок, но развивать мысль не стал. Тогда Диана развернулась к нему корпусом, чуть прищурившись, словно пыталась разглядеть под его безупречным мундиром скрытые пружины: — Дадите сигарету?       Он удивленно приподнял бровь и повернулся к ней всем телом, не пытаясь скрыть легкой, снисходительной иронии: — Вы курите? — Да. Нечасто, но пробовала, — она решительно протянула открытую ладонь. — Одна деревенская девчонка как-то угостила меня самокруткой. Дрянь редкостная, конечно. Но когда вокруг тебя не остается ничего, кроме сажи… знаете, это помогает.       Рихтер на секунду задержал взгляд на её бледном лице. В его глазах не было недоверия, скорее то особенное, мягкое выражение, с каким умудренный годами взрослый созерцает ребенка, отчаянно играющего в суровую взрослую жизнь. Что-то почти отеческое, глубоко запрятанное, на миг проступило в его ледяных зрачках. — Деревенская девушка… — задумчиво повторил он, смакуя слова. — Какое причудливое, экзотическое окружение для фройляйн из столь благородной фамилии. — Времена меняются, — отрезала Диана с короткой, доброй язвительность’. — А благородство — это вам не хрустальные бокалы, которые при любом режиме хороши под шампанское.       Он молча полез во внутренний карман кителя, достал изящную серебряную пачку и, все еще глядя на нее с едва приметной тенью удивления, протянул сигарету. Диана уверенно взяла её, поднесла к губам. Рихтер щелкнул зажигалкой, поднося огонь к самому её лицу. Она втянула дым и на секунду прикрыла глаза. В это мгновение, в тусклом полумраке балкона, между ними воцарилось странное, почти кощунственное родство. двое на краю разверзнувшейся бездны.       Но Диана затянулась слишком резко, с непривычки. Крепкий немецкий табак мгновенно обжег непривыкшее горло. Она судорожно закашлялась, всхлипнув и поспешно закрыв рот ладонью. Плечи её беспомощно подались вперед, а кашель глухим, надрывным эхом покатился в сырой тишине балкона.       Рихтер усмехнулся сдержанно, но на этот раз совершенно искренне. В этом коротком смехе не было прежней издевки или надменности, а лишь легкое, живое изумление. В эту секунду он словно сбросил тяжесть своего страшного чина, почувствовав себя моложе, почти обычным, нормальным человеком. — Простите, — с трудом выдохнула Диана, ладонью смахивая невольную слезу со щеки. — Думала, это будет… проще. — Да, фройляйн, вы явно еще не окончили эту суровую школу взросления, — с мягкой иронией произнес он, неослабно наблюдая за каждым её движением. — На первый раз усвойте урок: не стоит пытаться казаться взрослой и искушенной, если ваше собственное горло восстает против этого.       Диана чуть прищурилась, в глазах промелькнула обида, но не настоящая, скорее детская уязвлённость. Она насупилась, словно он ставил под вопрос ее статус взрослой       А он, откинувшись немного на перила, всё так же мягко и спокойно продолжал: — Но вы хотя бы попробовали нормальную сигарету, а не ту, что скручена из газет и отчаяния, — он пристально посмотрел на нее, а его лицо приобрело серьезность. — Но больше не надо. Это не для Вас.       Диана повернулась к нему с лёгкой насмешкой: — Почему? Вы, кажется, не мой отец.       Рихтер тряхнул головой. Слова, которые он собирался сказать, были для него нехарактерными. — Потому что в Вас ещё есть невинность. А сигареты ее прожигают       Рихтер немного помолчал. Пальцы его привычно держали сигарету, но он уже не курила, только смотрел на город, потом перевёл взгляд на неё, как будто изучая, осторожно, без нажима.       Когда сигарета ему надоела, он ее потушил об перила и бросил вниз. — Простите, если вопрос покажется бестактным… — начал он, медленно и мягко. — Ваш отец… Он ведь не с вами. Можно спросить, что с ним случилось?       Диана на мгновение напряглась, все ее органы сжались, как и пальцы на балконной решётке. Тишина зависла между ними. — Его сослали, — тихо ответила она, не глядя на него. — В тридцать пятом.       Рихтер кивнул едва заметно, не торопя. — За что?       Диана глубоко, судорожно вдохнула ночную прохладу, словно копила мужество, чтобы впервые в жизни облечь эту подспудную боль в безжалостные звуки: — Он просто родился не в то время, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Выходец из старинного, дворянского гнезда. Человек, который наизусть читал Достоевского, свободно изъяснялся на французском и по вечерам играл на фортепиано… При советской власти называли нас обломками нежелательного прошлого, а его самого — врагом народа. — она запнулась, переводя дыхание. — Обвинили в шпионаже. За то лишь, что писал письма в Париж… другу своего детства. Вот и весь состав преступления. Мы по сей день не знаем, жив ли он. Может, давно сгинул в каком-нибудь дальнем лагере, а может… Мама строго-настрого велела нам ни о чем не спрашивать, чтобы уцелеть.       Рихтер безмолвствовал. Его утонченное лицо сделалось сосредоточенным и строгим, а в светлых глазах проступило не дешевое обывательское сочувствие — нет. То было глубокое, плотное уважение, уподобившийся самому воздуху этой глухой смоленской ночи. — Теперь многое видится мне в истинном свете, — произнес он, и голос его прозвучал как эхо старинной виолончели. — В особенности, вы сами, фройляйн.       Диана устало облокотилась на холодный, щербатый камень балконного парапета. Она продолжала упрямо смотреть перед собой, в серую мглу, но её интонации сделались непривычно мягкими, почти созерцательными: — А ваши родители? Каковы они?       Ей вдруг нестерпимо, до боли захотелось узнать, какие люди могли произвести на свет этого пугающего, сотканого из противоречий мужчину. Вся его фигура, всё его зловещее существование казалось ей огромным, кровоточащим знаком вопроса на полях истории.       Рихтер едва заметно вскинул брови, этот прямой, искренний вопрос застиг его врасплох; она ведь прежде никогда не интересовалась им лично. Он выдержал паузу, а затем, вопреки своей штабной выучке и вечной осторожности, заговорил удивительно обнаженно: — Мой отец — генерал-полковник сухопутных войск. Я с самых нежных лет усвоил, что он не принадлежит к числу тех отцов, которых дозволено обнимать. В нашем доме царили лишь приказы, солдатская дисциплина и химерические идеалы долга, — Рихтер ненадолго умолк, и взгляд его стал отстраненным, точно он нырнул на дно заброшенного колодца памяти. — Но мама… Мама являла собой совершенную антитезу его грубому миру. Она училась в Берлинском университете, затем преподавала филологию. Помню, как она читала мне перед сном «Гёца фон Берлихингена» и сумрачные сказки Гофмана, пока в соседнем кабинете отец исходил криком, распекая по телефону своих адъютантов. Она ухитрялась воздвигать хрупкий замок домашнего уюта под неумолимый, мерный аккомпанемент армейских сапог.       Диана повернулась к нему. В её темных глазах, вопреки всему, проступило робкое, удивленное узнавание: — Так вот, стало быть, откуда в вас эта… — она замялась, подбирая точное слово. — Эта болезненная, непреодолимая страсть к книгам.       Рихтер усмехнулся тихо, по-доброму, и едва заметно наклонил голову: — Быть может, вы правы. Я рос единственным ребенком, и она относилась к моей душе как к тонкому, незавершенному роману, который сама же и писала. Порой мы с ней буквально спасались бегством от отцовского гнева, запираясь в её кабинете. Она опускалась прямо на ковер, бережно брала в руки томик Гёте и говорила: «Слушай, Тео, слушай внимательно… Сии строки куда величественнее и чище любой из войн». — он опустил взгляд на тлеющий огонек сигареты. — В ту пору я был слишком глуп и не понимал её скрытого плача. Теперь же… теперь я понимаю это слишком хорошо. Тео.       Диана замерла на месте. Ведь для этой       далекой берлинской женщины он был просто Тео. Не грозным штурмбаннфюрером СС, не безжалостным палачом комендатуры, а просто Тео.       Она ничего не ответила. Она просто созерцала его профиль, и впервые в жизни видела перед собой не вражеского офицера, не мучителя её народа, а испуганного мальчика из квартиры, где книжные шкафы уходили под самый потолок. С её лица сошли последние капли насмешки или вызова. Осталось лишь легкое, почти невесомое, бережное тепло, как робкое дыхание на морозном стекле. — Мне бы очень хотелось увидеть вашу маму, — вдруг сорвалось с её губ, и Диана сама поразилась кристальной, пугающей искренности своего порыва. — Мне кажется… она была удивительным человеком.       Рихтер резко обернулся. На его лице отразилось редкое замешательство. Он вновь приподнял брови, но не от возмущения, но от глубокого, потрясенного изумления тем, как мягко, как по-человечески прозвучал её голос. Он на мгновение задумался, словно мысленно срежиссировал эту невозможную встречу в пространстве своей памяти. — Она бы… — он грустно усмехнулся, чуть склонив голову набок. — Она непременно смотрела бы на вас с благоговейным трепетом и легким ужасом. Наверняка шепнула бы мне, что вы слишком изящны, чтобы украшать армейскую жизнь. А после, всенепременно достала бы с полки томик Ницше и принялась бы с азартом спорить с вами о пределах свободы воли.       Диана невольно улыбнулась, опустив ресницы.       Его мать действительно принадлежала к иному, навсегда утраченному человечеству. Она ни капли не походила на своего страшного сына… и была бесконечно далека от её собственной, измученной советской матери. — Она бы безоглядно влюбилась в вас с первой же минуты, — продолжал Рихтер, всматриваясь в её лицо чуть дольше, чем дозволяли приличия, и в голосе его зазвенела светлая, щемящая тоска. — Разумеется, воспитание не позволило бы ей признаться в этом вслух. Но она принялась бы без устали печь для вас свои пироги и вкрадчиво выпытывать, каких авторов вы предпочитаете читать в уединении… Как бы я хотел… чтобы она могла это сделать.       Внезапно налетевший порыв осеннего ветра усилился. Это был не резкий удар, но пронзительный, сырой холод, забирающийся под самую кожу. Диана непроизвольно поёжилась, теснее прижав локти к телу. Тонкая, легкая ткань её праздничного платья больше не могла защитить от леденящего дыхания смоленской ночи.       Рихтер уловил это движение без единого слова. Одним плавным, скупым движением он расстегнул свой тяжелый суконный китель и неторопливо, словно в этом жесте не крылось ничего предосудительного, набросил его на её хрупкие плечи. Плотная, добротная материя мгновенно окутала её сухим теплом. Китель еще хранил в себе жар его тела, горький шлейф дорогого табака и едва уловимый, металлический запах холодной кожи оружейного ремня.       Он бережно одел её в сукно, во внутреннем кармане которого таилось именно то, ради чего она явилась в это логово. То, ради чего она была готова пойти на смертное предательство.       Диана чуть растерялась, но сразу же справилась с собой. Взгляд её метнулся к нему, и уголки губ дрогнули в знакомом оттенке иронии. — Благородный жест, — произнесла она чуть насмешливо, цепляясь пальцами за лацкан формы.       Рихтер, не отводя взгляда, усмехнулся краем губ. Его голос прозвучал мягко, на грани с шепотом: — Холоднеет. Пойдёмте внутрь, фройляйн Ланская. Не хватало ещё, чтобы Вы заболели.       Они вошли в тёмный зал, где тусклый свет ламп освещал один большой стол. За ним сидела только Лиза, лёгкая и беспечная, с игривой улыбкой на губах, явно уже покружившаяся на танцах. Её волосы слегка растрепаны, глаза блестели от усталости и радости одновременно.       Диана бросила на сестру короткий взгляд, как на возможность. Она знала, что ключи, которые ей нужны, спрятаны во внутреннем кармане Рихтерова кителя. И чтобы сделать слепок, ему нужно было ненадолго уйти с глаз.       С улыбкой, в которой играла лёгкая ирония, Диана повернулась к Рихтеру: — Может, потанцуете с Лизой? — сказала она с едва заметным вызовом.       Лиза тут же оживилась и кивнула: — О, да! Я как раз не натанцевалась, а тут моя любимая композиция! — её голос звучал звонко и беззаботно.       Рихтер, с явной усталостью в глазах, вздохнул, но не отказал. Он встал, поправил мундир и направился к Лизе, взяв её за руку. Он делал это, потому что она безмолвно попросила. Диана наблюдала за этим, пока тихо садилась в угол зала.       Когда музыка начала звучать, Рихтер унесся в танец с Лизой, а Диана быстро и осторожно опустила руку в карман его кителя. Там, среди складок ткани, лежала холодная связка ключей. Она достала их, не отрывая взгляда от пары.       Из своей сумки Диана извлекла небольшой кусок мыла, заготовку, которую ей показал Андрей.       Она нашла ключ от ящика, тот, что хранил важные документы. Сосредоточенно, но с уверенностью, как учил Андрей, Диана прижала мыльную форму, тщательно запоминая каждую выемку и изгиб.       Ей нужно успеть до того, как музыка кончится и Рихтер вернётся.       Диана осторожно взяла кусочек мыла, твёрдого, но податливого на ощупь. Она знала, что это должно быть именно такое, мягкое, чтобы сохранить все мельчайшие детали ключа, но достаточно прочное, чтобы потом высохнуть и послужить формой.       Сначала она подержала мыло в руках, чтобы оно стало чуть более пластичным, не крошилось и не ломалось. Затем, держа ключ ладонью вниз, она аккуратно приложила его рабочей стороной к мылу, слегка нажав.       Диана прижала ключ ровно настолько, чтобы форма отпечаталась во всех бороздках и выемках, каждое зубцо, каждый изгиб. Она провела пальцем по поверхности мыла вокруг ключа, чтобы сгладить края и убрать пузырьки воздуха, которые могли бы исказить слепок.       Затем аккуратно отодвинула ключ, и на мыле остался чёткий, рельефный отпечаток, как негатив фотографии. Этот отпечаток был достаточно детальным, чтобы по нему можно было сделать точную копию ключа, дубликат, который понадобится для открытия нужного ящика.       Все движения были быстрыми, но спокойнымис Диана понимала, что у неё нет права на ошибку. Она спрятала мыльный слепок обратно в сумку, надеясь, что никто не заметил её маленькую операцию.

***

      Рихтер возвращался с танцпола неторопливо, словно рассеянно, а Лиза рядом, сияющая, со смехом в голосе, болтала о чём-то с воодушевлением: — …а потом он как поскользнётся! Прямо в меня! Мы чуть не рухнули на пол, ей-богу. А музыка продолжает играть, и мы танцуем, будто так и надо! — рассмеялась она, хватаясь за грудь.       Рихтер едва заметно улыбнулся, не глядя на неё. Его взгляд тут же скользнул к Диан, она пила вино; по-прежнему с тем же замкнутым, но спокойным выражением. И всё же в глазах, нечто живое. Что-то, что он старательно улавливал с первой их встречи.       Диана встретила его взгляд, потом сдержанно кивнула. — Я согрелась, — сказала она и аккуратно, обеими руками, взялась за китель, всё ещё лежавший на её плечах. — Пора вернуть вам Вашу броню, штурмбаннфюрер.       Он не ответил сразу, только сделал шаг ближе и… вместо того чтобы протянуть руку, сам медленно снял китель с её плеч. Не грубо, но и не с излишней осторожностью, движение было уверенное, словно что-то в ней принадлежало ему на миг. Его пальцы слегка коснулись её ключиц сквозь ткань, и она почувствовала холод, не от воздуха, а от исчезнувшего тепла. — Я заберу, — сказал он негромко, глядя на неё в упор.       Он задержался на секунду, как будто хотел что-то добавить. Но промолчал, и отвернулся, бросив взгляд через плечо: — Тогда, фройляйн Ланская, возвращайтесь к танцам. Ваша сестра, похоже, сожгла весь танцпол и не хочет останавливаться.       Лиза захихикала в ответ, Диана осталась стоять, будто вынырнувшая из какого-то другого времени. Китель был унесён, вместе с частичкой его тепла. А её рука ещё секунду висела в воздухе, будто он что-то у неё всё же забрал.       Остаток вечера протек, как будто по размытой акварельной линии без острых углов, без громких акцентов, но с тёплым свечением свечей и тонким ароматом вина и воска.       Лиза, румяная от танцев и довольная, как ребёнок после праздника, не умолкала. Она перескакивала с одной темы на другую: то вспоминала преподавателя анатомии, у которого всё падало из рук, то вспоминала, как однажды не туда пришила пуговицу на халате врача и он весь день ходил перекошенный.       Диана сидела напротив, задумчиво покачивая бокалом. Её взгляд время от времени скользил по лицу Лизы, доброму, открытому, простодушному. Сестра говорила, смеялась, руками оживлённо жестикулировала, и рядом с ней всё казалось проще, мягче.       Рихтер молчаливее, чем обычно, слушал. Он сидел с непроницаемым лицом, но Диана заметилаc он не просто слушал, он наблюдал. То, как Лиза наклоняется вперёд, шепчет что-то, заливается смехом, как Диана поджимает губы в полуулыбке. Он словно впитывал эту сцену, как редкое зрелище.       Иногда он что-то коротко комментировал, даже с тонкой, почти незаметной иронией, которую понимала только Диана. Она ловила эти редкие проблески: в уголках его глаз, в резком прищуре, в том, как он отставлял бокал в сторону, будто возвращаясь в реальность после чего-то почти… приятного.       Музыка утихала. За окнами горел тусклый свет разрушенного Смоленска, а здесь, в тепле, будто существовал другой мир с винами, лампами, шёлковыми платьями и вещами, которых, по идее, не должно было быть в войну. Диана говорила мало. Она чувствовала, Рихтер не давит. Он ждал. Не ответа, не разговора, не реакции. Он просто был рядом. Почти… человечен. И это пугало сильнее всего.