Тсукки, смотри-ка…

Ямагучи нашел его совершенно случайно, когда перебирал старые коробки с детскими вещами на верхней полке шкафа - маленького пластикового стегозавра с одним отломанным шипом на спине, который когда-то был ярко-оранжевым, а теперь выцвел до бледно-персикового оттенка, будто сама ностальгия постепенно стерла с него краски. Его пальцы, все еще чуть шершавые от постоянных тренировок, нежно обхватили игрушку, и вдруг что-то теплое и сладкое, как растопленный зефир, разлилось по груди - потому что это был ТОТ САМЫЙ динозаврик, тот самый, который когда-то выпал у него из дрожащих рук, когда они в пятнадцать лет прятались под одеялом, и Тсукишима потом полчаса искал его в темноте, ворча что-то про "идиота, который не может даже игрушку удержать". — О... Тсукки, смотри-ка... — его голос внезапно стал таким тихим и трепетным, будто превратился в шелест осенних листьев, а сердце застучало так громко, что, казалось, его можно услышать через всю комнату. Он не видел выражения лица Тсукишимы за спиной, но прекрасно знал - тот замер, как замирает котенок, когда понимает, что его поймали за чем-то запретным, вся его обычно такая уверенная поза на мгновение стала неустойчивой, будто он стоял не на твердом полу, а на зыбких осенних облаках. — Мы же тогда... — Ямагучи сжал игрушку чуть сильнее, и его губы сами собой растянулись в улыбке, теплой и немного дрожащей, как первый весенний цветок на ветру, — мы же тогда чуть не умерли от страха, да? Тсукишима не ответил сразу - он никогда не отвечал сразу, когда дело касалось чего-то по-настоящему важного, тех самых моментов, которые нельзя было прикрыть колючим сарказмом или показным равнодушием. Вместо этого он медленно, с преувеличенной аккуратностью снял очки (эти дурацкие очки, которые он носил уже столько лет и которые Ямагучи бесконечно любил) и начал протирать их краем рубашки - этот жест, такой привычный и такой дорогой, означал только одно: Тсукки нервничает, ему нужно время, чтобы собрать все свои мысли в аккуратные ряды, как он всегда раскладывал учебники на своей полке. — Только... только ты, — наконец пробормотал он, но голос его звучал странно - не таким резким, как обычно, а каким-то... мягким, будто изнутри его слова были выстланы плюшевым мишкой. — Я был... совершенно спокоен. Ямагучи медленно повернулся, и их взгляды встретились - не как два корабля в шторме, а как два опавших листика, которые ветер случайно сталкивает в воздухе перед тем, как они вместе упадут на землю. Он улыбнулся - не той своей обычной широкой улыбкой, а какой-то особенной, только для Тсукки, чуть кривой и бесконечно нежной. — Ага-ага, — прошептал он, и его глаза блестели, как мокрые камешки на пляже, — особенно когда твой брат чуть не сдернул с нас одеяло, а ты так испугался, что чуть не сломал мне ребра, вцепившись в меня... Тсукишима резко покраснел - не так, как краснеют обычно, а по-особенному: сначала кончики ушей стали розовыми, как лепестки сакуры, потом краска медленно поползла вниз по щекам, и наконец даже шея под воротником рубашки приобрела нежный персиковый оттенок. — Вр-врешь, — выдавил он, но даже не попытался отвернуться, и его пальцы, такие длинные и обычно такие уверенные, слегка дрожали, когда он снова надевал очки, — я... я вообще не помню... Но Ямагучи видел - видел, как его зрачки расширились, как дыхание стало чуть чаще, и знал - помнит. Помнит каждую секунду.

***

Пятнадцать лет назад в комнате Тсукишимы пахло древесной пылью от старого шкафа, мятной жвачкой, которую они жевали весь день, и чем-то неуловимо "кеевым" - этим особенным запахом его шампуня, стирального порошка и чего-то третьего, чего Ямагучи никогда не мог определить, но что всегда заставлял его сердце биться чаще, как будто он бежал стометровку. За окном каркали вороны, будто смеялись над ними, над их глупой ситуацией, над тем, как они сидели плечом к плечу на кровати, и Ямагучи был уверен, что Тсукки обязательно услышит, как его сердце сейчас выпрыгнет из груди и упадет прямо на колени между ними - такой громкий, навязчивый, предательский стук раздавался у него в ушах. — Спрячь это, — прошипел Тсукки, сунув ему в дрожащие руки игрушку, когда за дверью послышались шаги Акитеру - такие знакомые, такие страшные в этот момент. Его пальцы были теплыми и чуть влажными от волнения, и Ямагучи на мгновение задумался, неужели и Тсукки может нервничать? Неужели и у него, всегда такого невозмутимого, могут дрожать руки? Потом наступила темнота - внезапная, густая, как шоколадный сироп, когда Тсукки натянул одеяло поверх их голов. Мир сжался до размеров этого маленького убежища, до пространства между их телами, которое вдруг стало таким горячим, таким тесным. Ямагучи зажмурился, но даже сквозь закрытые веки чувствовал, как лицо Тсукки приближается - его дыхание, обычно такое ровное, сейчас было прерывистым, теплым, пахнущим мятой и чем-то сладким, и оно обжигало кожу Ямагучи, оставляя невидимые следы. — Тихо, — прошептал Тсукки, но его шепот звучал громче любого крика в этой внезапной тишине, где было слышно только их дыхание и бешеный стук двух сердец, будто соревнующихся, кто громче заявит о своем присутствии. Пальцы Ямагучи вцепились в простыню с такой силой, что, казалось, вот-вот прорвут ткань, когда за дверью раздался голос Акитеру: — Кей? Ты здесь? Он даже не успел испугаться по-настоящему, потому что в следующее мгновение Тсукки наклонился вперед, и их губы столкнулись - неловко, неумело, больше похоже на столкновение двух испуганных птиц, чем на поцелуй. Ямагучи ахнул, но звук потерялся где-то между их ртами, растворился в этом странном, новом, пугающе приятном ощущении. И тогда Тсукки прижал ладонь к его груди - такую большую, такую теплую, будто пытался удержать на месте это бешеное сердце, готовое вырваться наружу. — Заткнись, — прошептал он, но в его голосе не было привычной колючести - только какая-то новая, незнакомая мягкость, больше похожая на мольбу, чем на приказ. Акитеру так и не зашел в комнату. А они... они еще долго сидели под одеялом, не решаясь вылезти, не решаясь посмотреть друг другу в глаза, потому что где-то глубоко внутри оба понимали - если сейчас их взгляды встретятся, ничего уже не будет по-прежнему. И это было одновременно страшно и бесконечно прекрасно.

***

— Ты тогда... — Ямагучи проглотил комок, внезапно образовавшийся в горле — плотный, горячий, будто проглоченный солнечный зайчик, что слепил глаза и перехватывал дыхание. Его пальцы дрожали вокруг пластикового динозавра, а в груди трепыхалось что-то маленькое и взволнованное, как пойманный мотылек. Комната внезапно лишилась стен, потолка, всего, кроме этого островка вокруг них — сжалась до размеров той самой кровати, где пятнадцать лет назад под грубым одеялом случилось нечто невозможное. Тсукишима стоял неподвижно, но его длинные пальцы — те, что сейчас так нелепо сжимали две кружки (в левой — молоко с пенкой, в правой — черный кофе, три ложки сахара, ровно как любил Ямагучи) — выдавали внутреннюю бурю. Они медленно сжимались вокруг горячей керамики, разжимались, снова сжимались, будто пытались ухватить неосязаемые нити воспоминаний, что висели между ними густым маревом. — Не знаю, — наконец выдохнул Тсукишима, и это было самое честное, самое раздетое признание за все пятнадцать лет их странного танца — от дружбы к чему-то большему, от "Тсукки" к "люблю", от поцелуя-несчастного случая к тысячам других, уже намеренных. Кофе в его правой руке вздрогнул, оставив на белой рубашке коричневую каплю-кляксу, но он, обычно такой педантичный, даже не моргнул. Ямагучи почувствовал, как что-то горячее и острое подкатывает к глазам — не слезы, нет, что-то ярче, светлее, будто внутри него включили гирлянду. Он сжал игрушку так сильно, что пластик впился в ладонь, оставив крошечные полумесяцы-отметины, но боль была приятной, ясной, как удар мячом в хорошей игре. — А я знаю. Он сделал шаг вперед — один, решительный, нарушая личное пространство Тсукишимы, которое тот так яростно охранял ото всех, кроме него. Кружки в руках Тсукки дрыгнулись, молоко расплескалось, но Ямагучи уже не обращал внимания — его руки сами нашли дорогу к лицу Тсукишимы, обхватили его скулы, такие знакомые, такие родные под пальцами. И он поцеловал его — не как тогда, в темноте, неумело и испуганно, а здесь, в солнечном свете, который золотил ресницы Тсукки, играл в его очках, нагревал их кожу. Поцеловал медленно, уверенно, чувствуя, как сначала Тсукишима замер, как его дыхание перехватило (и кофе вот-вот прольется на пол), а потом... потом его губы ответили, осторожно, неуверенно, но ответили, и это было важнее любых слов. И Тсукишима не оттолкнул его. Он лишь, уже разрывая поцелуй, пробормотал: — Идиот... теперь кофе холодный... Но кружки в его руках наконец-то перестали дрожать.