Разными языками

«Ты выворачиваешь чужие слова, чтобы не услышать собственные. Но злость — она всегда оттуда, где больно.»

      Арсений не смотрел на него три пары подряд.       Не то чтобы Антон сознательно вёл счёт — просто так вышло, что ровно три раза Попов не удостоил его ни единым вопросом, ни колкой репликой, ни тем леденящим, прицельным взглядом, что прошибает насквозь. И всякий раз, когда их взгляды всё-таки пересекались — а это, как на зло, случалось с пугающей регулярностью, — Арсений резко, почти с отвращением, отводил глаза, будто перед ним было пустое место, а не живой, дышащий, намеренно дерзкий студент с вечно засунутыми в карманы руками и вызывающим выражением «ну и чё ты мне сделаешь?».       И это, блядь, выбешивало.       Не само молчание, а та изощрённая, отточенная холодность, с которой оно подавалось.       Арсений владел искусством игнора как виртуоз — будто проходил по этому предмету отдельный курс с дипломом и защитой диссертации. Даже его мимика, обычно такая живая, выразительная, с лёгким презрительным прищуром, теперь казалась окаменевшей. Ни тени усмешки. Ни намёка на подковёрную игру. Ни малейшего удовольствия от конфликта. Одна сплошная, оглушительная пустота.       Антон с горечью осознал: его проигнорировали как факт. Как явление.       И это отнюдь не было победой.       Это было наказание. Высшей пробы.       Он стискивал зубы до боли, отсиживая каждое занятие. Сидел, будто на раскалённых углях. Постоянно подавался вперёд, всем видом показывая готовность ринуться в бой, — но Попов делал вид, что не замечает. Даже не смотрел в его сторону. Словно его голос полностью обесценился в стенах этой аудитории. Как будто та стычка — о Джессике, взглядах, тюле и «визуальном раздражителе» — навсегда стёрла его с интеллектуальной карты мира Арсения.       И Антона начала разъедать ярость.       Не обида. Не желание отстраниться. А самая настоящая, кипучая злость — мальчишеская, иррациональная, с этой щекочущей под рёбрами дрожью, от которой хотелось бить кулаком о стену.       К четвёртому занятию он уже поджидал — выверенно, по-хищному, — когда откроется тема, в которую можно будет вломиться с боем.       Она пришла сама собой: «Современные медиа и восприятие мифа».       Слово «миф» ещё не успело прозвучать, как его рука уже взметнулась вверх. Высоко, дерзко, будто хотел попасть в глаз.       Арсений заметил. Не мог не заметить. Его взгляд скользнул по Антону, как по случайной пылинке, но ни одна мышца на отстранённом лице не дрогнула.       — Кто-то что-то хотел сказать? — спросил он, не удостаивая взглядом никого конкретно. Но в аудитории и ежу было понятно, блядь, на кого это «кто-то».       Антон не дал и секунды на паузу.       — Да. Я. Хотел.       — Прошу.       И он начал. Слишком громко. Слишком агрессивно. Как пёс, сорвавшийся с цепи не для укуса, а ради одного лишь громкого лая.       — Вот вы заводите речь о «мифе в современных медиа» и тут же начинаете талдычить про книги, про архетипы и прочую архивную пыль. А вы попробуйте хоть раз разложить по полочкам «матрицу мифа» на примере «Аватара»? Или «Интерстеллар»? А? Это ведь тоже, между прочим, мифология. С бо́льшим охватом аудитории, чем ваш затёртый «Эдип».       Воздух в аудитории застыл.       Кто-то сдавленно фыркнул. Кто-то прошипел: «Ну началось…».       Антон чувствовал, как раскалённый жар поднимается от груди к шее, заливая уши. Ладони стали мокрыми и липкими. Но он продолжал — медленно, вбивая каждое слово, как гвоздь.       — Я не понимаю, почему кино для вас априори дешевле. Вы делаете вид, будто визуальный ряд — это просто декорация. Но если у меня по-настоящему сжимается горло, когда я вижу, как герой в полной тишине осознаёт смерть отца, — это моя, выстраданная эмоция. Почему она менее ценна, чем ваша, рождённая от строки «он затрепетал в тени дерева»?       Арсений поднял взгляд.       Прямо. В лоб. Сквозь него.       Он заговорил тихо, но так, что каждый слог был отчётливо слышен.       — Потому что твою эмоцию можно впрыснуть, как дозу адреналина. Потому что с тебя драматическим монтажом сдирают шкуру катарсиса, а ты наивно полагаешь, что это твоя личная заслуга. Потому что тебе не дают думать — тебе разрешают только чувствовать. И ты счастлив, как неразумный щенок, когда тебе кидают эту эмоциональную жвачку.       И тут Антон вскочил.       Он не планировал. Тело среагировало само. Лицо перекосила гримаса ярости. Рот приоткрылся в немом крике, глаза потемнели, стали абсолютно чёрными. Он всей кожей, каждым нервом чувствовал, что Арсений бьёт не по аргументам, а по нему лично.       — Вы, блядь, не имеете права трепаться про «щенков»! — его голос сорвался. — Я не тупой! Я не потребляю всё подряд, не разбирая! Я вижу, какую игру со мной ведут, и я сознательно в неё вступаю!       — Ты выбираешь удобное, — голос Арсения не повысился, но стал острее, словно обрывок колючей проволоки. — То, где за тебя уже всё решили. Где каждый кадр — это готовая инструкция, а не приглашение к размышлению. Я тебя вижу насквозь, Шастун. Ты боишься сложного. Ты не читаешь — не потому что не любишь, а потому что не в силах. У тебя внутри пустота, и ты панически боишься в этом признаться.       Это был удар.       Глухой. Не физический — но с той же сокрушительной силой, будто его толкнули в грудь.       Антон отшатнулся, едва сохранив равновесие. Внутри всё взорвалось и заклокотало, как вода в перегретом чайнике.       — Пошёл ты, — выдавил он. Тихо, почти беззвучно, только одними губами. — Просто пошёл ты нахуй, Попов.       И он вышел.       Громко хлопнув дверью, но с… странным, горьким послевкусием. Он ожидал триумфа, сладкого облегчения, чувства победы. А получил лишь зияющую пустоту.       И только пройдя половину коридора, до него дошло: он отчаянно добивался его реакции. Он дёргал за хвост спящего льва, как несмышлёный подросток, который не понимает, почему его так неудержимо тянет к тому, кто доводит его до белого каления.       Впервые за всё время Арсений заговорил с ним по-настоящему. Не с высоты преподавательского пьедестала, не играя роль, — а из самой гущи ярости.       Из того же самого огня, что пожирал и его самого.       Антон криво усмехнулся самому себе.       Точка невозврата была пройдена.       Он уже не мог отыграть назад.       И, что было самым опасным, — он уже не хотел.