Способность не страшиться процедуры
небытия - как формы своего
отсутствия, списав его с натуры.
И. Бродский
Штирлиц себя ненавидел. Ненавидел. Глубоко и искренне. Он вернулся с фронта. Но фронт у него был иной, не такой, как у солдат, воевавших на фронте и получавших пули в живот и голову от врагов, у Штирлица фронт - личный кабинет в СД, свой дом и жизнь, пропитанная ложью от и до. Он лгал другим и, чтобы выжить, лгал себе. Эта ложь его топила и парализовала. Эта ложь давала воздуха глоток. И эта ложь сейчас давила на его слабые плечи памятью. Он убивал людей, убивал не только нацистов, и своих убивал тоже. Но на войне убивают все. В разведке - тем более. Но гложило, да что там гложило, это слово - глупость. То, что давило на плечи камнем, страшным, огромным грузом, - это ложь самому себе. Одна, конкретная вполне ложь. Ложь эта заключена в том, что он
любит Шелленберга.
Долго. Страшно. Ужасно сильно.
Он его предал.
Родину не предал.
А предал любовь.
Конфликт долга и желания. Вот Штирлиц всегда помнил долг. От первого мгновенья до последнего.
Врал. Любил Родину. Помогал Кэт. Спасал своих.
Он не провалился, всё сделал правильно.
И на Родину вернулся живым, как и было приказано.
Штирлиц мог бы часами с упоением наблюдать за распятием Мюллера. Лично мог бы убить любого из немецких генералов, не моргнув глазом. Но лёжа на жёсткой постели советской квартиры рядом с женой, стискивая голову от кошмаров, какие - лишь прикрытие его пошлой, озлобленной за годы войны фантазии, которая раз за разом стреляла из револьвера, красиво начищенного и отполированного лучшим лавочником Берлина, прямо Мюллеру в голову, брала под руку Шелленберга и увозила. Далеко. В горы Швейцарии. Далеко, за моря, в Америку. Куда угодно, где он был бы жив, куда угодно, где они могли быть вместе. Но что-то подсказывало Штирлицу, что казни Шелленберга он не переживёт. Он знал, что тот схвачен. Он сам отдал Шелленберга в руки Советов. Америки. Великобритании. И на трибунале голова Вальтера Шелленберга будет лететь так же, как и все иные головы. Вместе с Гимлером, вместе с Вольфом. Со всеми ними. "Я должен быть там, - думает Штирлиц, - за всю ту ложь, за всё то насилие я заслуживаю быть рядом с ними и за все свои страдания - рядом с Вальтером. Я бы осмелился. Я бы держал его руку в своей, я бы посмел его поцеловать. Даже если бы он был против этого". Но что-то глубоко в душе его подсказывало: Шелленберг бы ответил. Не от отчаянья. А потому, что так, как он взглянул на Штирлица в последнюю секунду перед осознанием - так смотрят на любимых, которых потеряли. Потом был гнев. И в конце всего этого - отчаянье. Не от своей судьбы. А от того, что его предал именно
он.
Штирлиц, когда вновь стал Исаевым Максимом, мог бы жизнью матери поклясться, что смог бы выбросить всё и вся из головы. Смог бы забыть, пусть и забыть насильно, о Вальтере, о его руках, о безупречных ногтях, о голосе и, о боже мой, прости, о запахе его духов. Обо всём. Если бы не было того взгляда, который расколол его надвое. Вывел на чистую воду всё, что до этого было скрыто. Весь стыд, вся боль, весь страх - всё вышло наружу. И по возвращении на Родину он от этих чувств почти умер.
Сейчас перед Максимом Исаевым стоял давно уже сделанный выбор, принятое решение, такое же окончательное и бесповоротное, как полная капитуляция перед врагом, и одна пуля. Один пистолет и одна пуля. Он почти с забавой вспомнил свои слова Мюллеру, и всё же - пистолет и одна пуля. В последний момент он подумал о том, что смог спасти Родину. Но любви не спас. Ну что же, они хотели(все они), чтобы он самоотверженно служил: Рейху или СССР, забыв о себе напрочь. И он всё сделал правильно. Он предал того, кто единственный был его отдушиной среди 15 лет лжи, боли и смерти. Что же.
Теперь его долг перед Отчизной выполнен. Теперь его участь - пуля, пробивающая наконец-то его собственный череп, вместо черепов тех, кого он любил и, к сожалению, вместо черепов тех, кому был должен. А Саша заходила в квартиру, наконец купив молока, чтобы сварить Максиму утром самую вкусную овсянку.
Выстрел затих. Пачка молока выпала из рук Саши и белая жидкость потекла по полу прихожей так же, как в кабинете Максима пролилась на пол кровь.
И когда любимая жена разведчика Максима Исаева вошла в комнату и на колени упала - с криком, в этот же миг душа Макса Отто фон Штирлица уже покоилась на самом дне бездны рядом с душой того, кого он последние 15 лет любил. Искренне, глубоко и по-настоящему.
Коль гореть в пучинах ада, то вместе.
М. О. Ф. Штирлиц.
