Посреди чужого кабинета

Кабинет Господина Бенкендорфа, давно переехавший ближе к Императорскому ради.. более плодотворной работы, но точно не для частых визитов друг у друга, точно нет, давно не открывали, позолоченная резная ручка могла бы уже покрыться тонким слоем пыли, если бы не специально обученные служанки, внезапно получившие такую специфичную должность, которые каждый день стряхивали налетевшую грязь, протирали дверной проем и тщательно выметали сор из под порога, какой, слегка стертый от частого стука чужих каблуков, заменили на новый, точно такой же. Теперь в кабинет Николая I попасть было невозможно — если раньше это можно было сделать через Александра, что, хоть и ворча, но помогал в оформлении официального прошения или вовсе за личной встречей молвил словечко, то сейчас.. сейчас Его Императорское Величество просто не принимало никаких документов, даже правильно составленных, какие бы позволяли приближенным людям посетить Романова лично. Рано утром, пока ещё многие из дворца спали, он проскальзывал в свой кабинет и до позднего вечера сидел там. Или.. Строгий дубовый шкаф у правой стены, сливающийся с интерьером и не создающий никаких лишних вопросов, вместо одежды содержал в себе проход в соседнее помещение — в чуть менее украшенный шкаф у Шефа жандармов. Каждую свободную минуту Николя проводил в этом пропитанным запахом бумаги и чернил месте, близ своего дорогого Сашеньки. Вот и сейчас он сидел на полу его запыленной комнатушки, убранство в которой осталось ещё со времён собственного хозяина. Вот в первом печатном издании одной из работ Александра Пушкина лежит перо между страницами, использованное вместо закладки; а тут, на подоконнике, аккуратная стопочка подписанных документов, какие должен был забрать определенный человек — Коля не позволил; вы видите где-нибудь здесь очки? и я не вижу, все потому, что они остались в кабинете Николая Романова в последнюю встречу с Сашей — правитель не смел их сдвинуть с места, желая сохранить тот самый вид, форму, расположение, какое оставил им Бенкендорф. Они каждый день вселяли в Николаю угасающую надежду на то, что шкаф робко распахнется, из-за дверцы покажется статный мужчина почтенного возраста, тихо закашляет, а после учтиво попросит вернуть аксессуар. Этого не происходило. Лицо Николая I потеряло все краски, приобретая какой-то сероватый оттенок, проступили ранее невидимые морщины, впалые скулы.. Расстёгнутый черный жакет впитал все слезы, ранее пролитые посреди чужого кабинета, слегка вьющиеся русые волосы отросли, небрежно спадая к шее, пока потускневшие глаза смотрели куда-то вдаль. Коленька старался сохранить все то, что оставил после себя его дорогой друг — для этого и служанки, с трепетом протирающие каждое утро и вечер двери, поменяный порог, что уже был готов развалиться под действием времени, а внутри боясь коснуться даже пола — вдруг даже на миллиметр неуклюжий Николя сдвинет оставленные его дорогим начальником собственной канцелярии вещи. И вот сейчас, сидя на стершемся поблекшем ковре, Коленька обнимал свое истощенное тело руками, боясь потерять ту оставшуюся частичку почтенного Графа, оставившего его в самую тяжёлую минуту — в жизнь. Жизнь в одиночестве. И если после смерти его дорогого Сашеньки ещё был жив Жуковский, такой же близкий человек, то спустя недолгое мгновение в Баден-Бадене скончался и Васенька, до этого ещё как-то удерживающий Николая на плаву, поддерживая лично, а после, также тяжело переживающий кончину товарища, переехал и уже писал письма, подбадривая, вдохновляя на дальнейшую жизнь. А сейчас Коля остервенело сжимал письмо от совершенно чужого человека, какое содержало только пару строк: «Мой дорогой муж скончался. Прах отправлен домой.» Вот только этот дом давно остыл без одного из членов семьи. Сейчас это было только старое название, прижившееся и болезненное, какое хотелось заменить более подходящим — да не на что.