Нежные объятия.

Кафка замирает на пороге, прислушиваясь к звукам в квартире. Или, точнее сказать, к абсолютной тишине, которая легла плотным слоем на каждую поверхность. С губ срывается тихий вздох. Это не печаль, не боль, не разочарование и уж тем более не страх. Это просто… что-то. Что-то, что долгое время было ей недоступно, и теперь Кафка не понимает, как назвать это свое чувство. Не включая свет, она открывает комнату за комнатой в их убежище. Она понимает, что догадка верна, когда нос начинает щекотать запах металла. Обычно она любит этот запах. Особенно, когда к нему добавляется нотка пороха и аромат лепестков роз от ее любимых духов. И человеческого страха, к которому так приятно прикасаться. Но здесь, в этой удушающей тишине, она на мгновение задерживает дыхание, чтобы не чувствовать его. Мимолетная слабость. Потому что она знает, чья кровь так сладко-горько пахнет. Поймав себя на этой реакции, Кафка слабо улыбается. И все-таки ей не чужды человеческие вещи. Она толкает дверь в ванную и останавливается на пороге. Ее, конечно, не пугают перемазанный кровью кафель, расколовшийся клинок у стены и безжизненно свисающая из ванны перебинтованная рука. Ах, как бережно. Дотащил свое умирающее тело туда, где не останется въевшихся пятен. Хотя Кафка и не против, чтобы он умирал в их кровати. — Долго ты там еще стоять будешь? Голос едва слышный, охрипший и сломленный. Но в нем тоже нет страха. Кафка делает пару шагов вперед. Ее каблуки стучат по плитке и пачкаются в крови. Она осторожно сжимает похолодевшие пальцы и, наконец, заглядывает за ширму, скрывающую Блэйда. — Ты совсем себя не бережешь. Мужчина усмехается перемазанными в крови губами. Из развороченной грудной клетки вырывается булькающий кашель, который мог бы отдаленно напоминать смех. Беречь себя… Какой в этом смысл, если смерть все равно отказывается принять его в свои нежные объятия? А так он хотя бы на миг избавится от назойливого шепота Творительницы Чумы. Кафка приседает и касается губами разбитых костяшек пальцев. Ей не страшно видеть торчащие, выломанные кости из его груди, кровь, стекающую с губ, распоротые мышцы. Но что-то тоскливое все же жмется в груди, вонзая в спокойно бьющееся сердце маленькие иголочки. — Мерзость, — вздыхает Блэйд, с трудом поднимая свинцовые веки. Мир размазывается, но он все равно видит ее спокойные глаза и нежную улыбку. Кафка знает, что это он, в первую очередь, про себя. И, может быть, совсем немного — про того, кто это с ним сделал. Или она просто додумывает второй вариант из-за своих чувств. Злость… Как мило. — Ты мог бы взять меня с собой, — с наигранным укором произносит она. — Чтобы что? «Чтобы ты тоже подвергла себя опасности?» Этот вопрос должен прозвучать злобно или хотя бы раздраженно, но не выходит. На языке перекатывается горечь обреченности приговоренного к смерти. И Блэйд сам вынес себе этот приговор. Себе и только себе. Поэтому, если на миссии есть хоть малейший риск, что что-то пойдет не так, он отправится туда один. Чтобы умирать за них всех. Чтобы пока его сердце не бьется, Кафка могла слушать свою любимую классическую музыку; Волчица могла играть в эти дурацкие шумные игры; Светлячок могла изучать вкусную еду со всех планет. Это немного обидно, но Кафка проглатывает это чувство. Оно относится не к нему, а… к вселенской несправедливости? О, как глупо на это грешить в ее положении. — Эти раны не успеют затянуться, — вздыхает она, сжимая чужие пальцы. — Ты истечешь кровью. — У тебя такая теплая ладонь, — невпопад бормочет Блэйд. — Ты умираешь. — Я знаю. Что-то невысказанное повисает в воздухе. Кафка поглаживает большим пальцем кисть Блэйда. Потом переплетает их пальцы и тихо спрашивает: — Хочешь, я побуду рядом, пока ты умираешь? В любом другом мире это бы предложение звучало абсурдно или даже жестоко. Но голос Кафки наполнен нежностью и каким-то до боли искренним сопереживанием. И, может быть, смерть не способна принять его в свои объятия, у него есть в этом мире кое-что получше. То, ради чего стоит снова и снова открывать глаза. Усмехнувшись, он кивает: — Да. «Пожалуйста». Эта жалкая мольба так и не срывается с губ, но все равно остается услышанной. Блэйду не страшно умирать. Но, в последнее время, делать это в одиночестве весьма… Ох, откуда вообще в его изъеденном Марой разуме такие мысли и чувства. Кафка поднимается и, не отпуская чужой руки, садится на край ванны, не заботясь о том, что полы ее дорогого пальто пропитываются кровью Блэйда. Склонив голову, она прикрывает глаза и тихо напевает мелодию. То немногое, что осталось с ней от ее родины: песня, которую поют умирающим, чтобы избавить их от страданий. Ах да, конечно, Блэйд бессмертен, и даже когда его сердце остановится, через какое-то время Яоши бережно сожмет его в ладонях и запустит снова. Конечно, Блэйду не страшно. Это чувство стерлось из его памяти еще под миллионами ударов клинка Цзинлю. Возможно, ему даже уже не больно чувствовать, как ломаются его кости, расходится кожа, рвутся мышцы. Но здесь и сейчас, в этой маленькой ванной, пропахшей кровью, в темноте и тишине, Кафке так сильно хочется утешить его и сделать очередную смерть хотя бы каплю слаще и спокойнее. Нежнее. Пальцы, которые сжимают ее руку в ответ, слабеют. Хриплое дыхание становится тише и медленнее. Развернувшись, Кафка опирается на края ванны и склоняется над Блэйдом. Его веки неподвижны, но она знает, что он все еще слышит ее. Она мягко касается губами его холодного лба и шепчет: — Все будет хорошо, Блэйди. Засыпай. Я буду ждать тебя здесь. Она кладет ладонь ему на грудь, не обращая внимания, как пальцы пачкаются в крови и утопают в месиве из разломанных костей и плоти. Она чувствует последние удары сердца. И когда оно останавливается, осторожно целует Блэйда, ловя его предсмертный выдох. Мир замирает. Кафка сглатывает неприятный комок в горле и облизывает губы, чувствуя на языке солоноватый привкус. Иногда ей хочется быть обычной и разрыдаться от чувства потери. Но у нее нет такой роскоши. Она отстраняется и аккуратно убирает с побледневшего лица слипшиеся пряди, поглаживает по щеке. Когда телу больше не нужно поддерживать в себе жизнь, раны стремительно зарастают, кости с хрустом встают на место. Секунды сплетаются в минуты, минуты — в десятки, а те — в часы. И все это время Кафка гладит его по волосам и держит холодную руку у себя на коленях. Время близится к рассвету, и о ранениях Блэйда теперь могут напомнить только разводы на кафеле, рваная одежда и заполненная кровью ванна. Словно предчувствуя, Кафка вновь склоняется над ним и прижимается губами к холодным губам. Один. Два раза. Три. С каждым ее поцелуем тело Блэйда теплеет. Пока, в конце концов, под ладонью не раздается стук, а из груди не вырывается хриплый, слегка болезненный, робкий первый вздох. Кафка улыбается. Ей нервно и как-то почти жадно отвечают на поцелуй, словно это глоток воды после долгой жажды. — Доброе утро, любовь моя, — ласково протягивает Кафка, поглаживая Блэйда по окровавленной щеке. — На этот раз тоже не получилось утонуть в объятиях смерти, но ничего страшного. Я рада, что ты вернулся. Ещё немного побудем вместе. Блэйд только хмыкает, облизывая губы. Его сильные пальцы сжимают на бедре Кафки, словно хватка утопающего на спасательном кругу. Не то чтобы ему хочется сейчас жаловаться, что смерть его отвергла. В конце концов, ему нравятся и эти нежные объятия. Не менее смертоносные. Кафка оставляет еще один поцелуй на его лбу, а потом, хихикнув, медленно сползает в ванную, усаживаясь Блэйду на колени, совсем уже по-девчачьи болтая перекинутыми через бортик ногами в воздухе. Ее редко можно увидеть такой, и кажется, эта привилегия доступна лишь одному человеку во всем космическом пространстве. И ей абсолютно точно придется покупать новое пальто. И рубашку. И шорты. Ох, сколько мороки ради одного маленького каприза… — Хорошо тебе было в тишине? — задумчиво спрашивает Кафка. Она медленно склоняется вбок, пока ее голова не ложится на сильное плечо. — Хорошо, — кивает Блэйд, открывая глаза. — Но твой голос мне нравится больше. Нос щекочет цветочный запах ее парфюма. В этом месиве из крови и костей он кажется таким неуместным. Из груди вырывается болезненный вздох. Тело еще не привыкло быть не разорванным на части. Но хочется тянуться на этот аромат цветов. Дрожащие руки неуверенно и неуклюже обхватывают тонкие женские плечи. Наверное, он никогда не привыкнет к близости и проявлению каких-то чувств. Но это и не важно. Даже если он будет молчать и просто смотреть на нее, она все равно все поймет. Всегда понимает. Кафка выводит тонким пальцем на его груди одной ей понятные узоры и снова намуркивает какую-то мелодию. Прислушавшись, Блэйд понимает, что это что-то из популярной музыки, которую включает Светлячок или Волчица. Ну какой абсурд. Губы трогает слабая улыбка. — Рада? — тихо спрашивает Блэйд. Кафка поджимает губы, раздумывая. Сказать «да» в какой-то мере неправильно. Ведь смерть — это то, к чему он стремится всеми силами, и она уважает его решение, чем бы оно ни обернулось для них двоих в будущем. Сказать «нет» — соврать им обоим. А Кафке не нравится врать. Поэтому приходится ответить: — Я люблю, что каждый раз ты возвращаешься ко мне. Но если этого когда-нибудь не случится… я буду спокойна за тебя. Только не умирай, пожалуйста, в одиночестве. Я хочу быть рядом. Время растягивается, и пространство наполняется тишиной, в которой для Кафки существует только мерный стук чужого сердца. На горизонте уже появляется светлая полоса рассвета, когда Блэйд, едва слышно, произносит: — Обещаю: я умру на твоих руках.