Мир

Многолетние деревья шептались друг с другом замысловатым шелестом зеленеющих листьев, верхушками крон купаясь в свете предобеденного солнца. Стайками летали чирикающие птицы, блистая красноватыми пëрышками и бледной грудкой. Спокойно дул ветер — он трепал волосы и бороду Одиссея, как мать нежно ласкает сына. Распущенные волосы Пенелопы иногда тоже поддавались порывам и несильно били идущего сзади мужа по лицу. — Пенелопа, контролируй их. — Хорошо, в следующий раз будет сильнее. Одиссей посмеялся. Ни одна жена не имела права говорить так со своим мужем — только Пенелопа. — Я растерял последнюю каплю самоуважения с тобой в браке. — О, но для начала полагается эту каплю выжать. — Да, как ты выжала из меня все соки. — Ты не жаловался на это вчера вечером. Одиссей хмыкнул от неожиданной срамной шутки, а Пенелопа смущëнно захихикала. В лëгком продуваемом пеплосе, смеющаяся с вещей, которых не полагается обговаривать благородной чете, она снова казалась ему девчонкой. — Куда ты меня ведëшь? Надеюсь, не на обрыв, чтобы скинуть оттуда. — Вы недооцениваете мою изобретательность, муж. Я бы придумала более изощрëнный способ убийства. — Значит, точно ведëшь на обрыв. Передай Телемаху, что всë нажитое я завещаю ему. — Ах, и ничего мне! Ни капли любви к жене! — Для начала эту каплю полагается выжать. Они вместе рассмеялись, продолжая пробираться по мшистой земле, иногда переступая низенькие кустарники и поскальзываясь на мокрой траве. Пенелопа чуть не упала, но вовремя ухватила Одиссея за руку, и он, покачнувшись, удержал их обоих на ногах. — Ах, это было покушение! — Самое коварное, муж. Лямка пеплоса соскользнула с плеча Пенелопы, и Одиссей, окинув кожу любовным взглядом, машинально поправил синюю ткань. Пенелопа улыбнулась от такой заботы. — Тут никого нет кроме нас. Или ты ревнуешь меня к деревьям? — Деревья мне не ровня, дорогая жена. Но вон та белка подозрительно на тебя смотрит. Пошли быстрее, пока она не начала оказывать знаки внимания. С фырканьем, Пенелопа крепче ухватила Одиссея за руку, мгновение наслаждаясь ощущением его кожи на своей ладони. Они направились глубже, обходя обрубленные деревянные столбцы. — Тут была куща. — мягким голосом сказал Одиссей. Его взгляд нежно обводил каждый столбец, как будто в них было что-то такое, чего не было у всех других деревьев вместе взятых. — Перед отплытием ты думал вырубить еë, чтобы мужчинам было безопаснее охотится. Я исполнила это желание на четырнадцатом году твоего отсутствия. Когда стало понятно, что ты ещë не скоро сможешь отдать указ сам. Сердце Одиссея заныло, но теперь это была исступленная, знакомая, почти нежная боль, подобно боли от раны, которая затянулась и оставила после себя лишь шрам, хранящий тайное воспоминание былых лет. Но Пенелопа продолжила говорить, и он внимал еë текучему, спокойному голосу: — Но смотри, какую дорогу я здесь нашла. Миновав лес, они наконец остановились у каменной тропки, уходящей сначала вдаль, а потом круто вправо. — Она оборачивает всю гору и поднимается на вершину. Пошли. Одиссей последовал за своей женой по каменной тропе. Дорожка была узкая, ступенчатая, как лестница, и Одиссей аккуратно придержал Пенелопу за талию. Пенелопа сама схватила Одиссея за фибулу: несмотря на то, что она ходила по этой тропе очень часто за прошедшие года, лëгкое головокружение всë равно одолевало еë всякий раз, когда она поднималась по ней на высоту. Сюда уже долетал шум прибоя: море билось и прибрежные скалы и с шипением отступало, чтобы ударить ещë раз. — Ты собираешься убить нас обоих, безумная женщина. — Надо передать Телемаху, что я тоже всë завещаю ему. Одно место на тропе было полуразрушенным, щебень и сланец отслаивался кусками, и падали в морскую пасть под ними. Пенелопа прижалась к Одиссею крепче. — Боишься? Пенелопа не боялась, но Одиссей был слишком взволнован перспективой помочь жене в чëм-то, поэтому она просто кивнула. Одиссей просиял, положил руки Пенелопы себе на шею и одним рывком поднял еë. На тропе раздался визг. — И это твой способ меня убить! Сломать мои старые кости! — Твои кости моложе моих, жена! Пенелопа прижалась к груди Одиссея крепче, смеясь, пока муж переносил еë через полуразрушенный участок. Она всегда ощущала себя защищëнной рядом с мужем, даже без ношения на руках, но Одиссей любил чувствовать себя еë помощником, и она не могла отказать себе побаловать его. —Давай я донесу тебя до вершины. — Твоë предложение оценено мной, но мы оба упадём. Поэтому я предпочту свои ноги. — А как же твои старые кости? — Мои кости моложе твоих, муж. Одиссей рассмеялся и позволил жене вести его за руку. Прошло совсем немного времени, прежде чем они забрались на вершину. Тропа в конце стала свосем похожа на лестницу, поэтому поднялись они без особого труда. Пенелопа мягко накрыла своей ладонью ладонь мужа и подвела его к выступу. — Смотри. Одиссей глянул вперëд и нахмурился. Седое море лизало берег и поглощало скалы. — Вода? Много воды? Всë же вздумали утопить меня? Пенелопа улыбнулась ребячеству мужа. Его игривая, ласковая натура совсем не изменилась за эти годы, хоть и была закаленна не одной битвой. Пенелопа любила его за это всем сердцем, иногда опасаясь сердечной болезни — до того огромным и пушистым было это чувство. — Не туда смотришь. Обернись. Одиссей послушался и круто развернулся. И замер. Солнце в зените окрасило кроны деревьев, в его свете они выглядели почти сделанными из чистого золота. Их дом белел за лесом, а рядом расположенные домики сияли своими крышами. Земля будто пела, благословлëнная Гелиосом. Гея, конечно, дремала под реликтовыми мхами и колыхающимися языками пламени, но сейчас она словно проснулась и, подобно волоокой деве, потягивалась и зевала, встречая новый, прекрасный день. Но красота пейзажа, захватывающего дух с такой высоты, не была всем, что поразило Одиссея. Люди. Так много людей. Рыбаки, уходящие на пристань, несущие на спинах лодку, которая делала их похожими на черепаху, засунувшую в панцирь голову. Молодые девушки, собиравшие травы недалеко от пролеска — смех их, напоминающий трели колокольчика, долетал даже до вершины. Пастух, за которым протянулись несобранным скопищем стада. Старик, надевающий ярмо на телëнка; матерь, укачивающая своего младенца; конюхи на водопое; свора мальчишек на детской охоте; сотня лиц, родных и чужих, знакомых и незнакомых, похожих и отличных — все они смешались в одно полотно на ткацком станке Итаки. Одиссей склонился к Пенелопе, не отрывая взгляда от раскинувшегося пред ним, как на ладони Атласа, виде, и положил свою голову ей на плечо. — Они прекрасны. — прошептал он, силой своего голоса боясь разрушить трепет момента. Пенелопа кивнула и ответила таким же шëпотом: — Да. Так они и замерли там, муж с женой, созерцающие мир — и мир, глядящий на них в ответ.