Двое под дубом

Минхо, засовывая в рот кулак правой руки, чтобы не застонать от дичайшей боли, пронзающей его ногу, с тяжёлым выдохом опускается на землю под немного погнутым у основания, но всё ещё таким же могучим дубом. Садится и укладывает на резко заурчавший живот висящий на плече угрожающий одним своим видом автомат, но с уже предательски опустевшим магазином патронов. В груди жутко рвало и метало желание попасть домой. Но его больше не было и не будет. Он знал, что сейчас нельзя было ни в коем случае закрывать глаза, даже пытаться, ибо перед веками снова предстанут покрытые мутным, молочным туманом страдальческие воспоминания. А если уснёшь, да ещё и в лесу, и проснёшься под ночь — погибнешь страшной и мучительной смертью, будучи сожранным группой тех, чьё название боялись произносить абсолютно все. Заражённые. Страшные и безумно быстрые, настигающие жертву в мгновение ока. Навевающие искренний, чистый и бурлящий в потоках крови по сосудам ужас. Выползающие из своих гнëзд на поиск съестного в виде ослабленных выживших и убегающих от мирового апокалипсиса людей только в ночи, убивающие с особой медлительностью, наслаждающиеся мучительными криками и стонами от мерзкой боли. Их ненавидели все. Старались подстрелить, убежать, протаранить, всё что угодно, лишь бы выжить. Но Минхо сейчас стало так великолепно плевать на это всë. Безысходность. Так бы убегающие выжившие назвали чувства людей, остановившихся на привал, а позже и уснувших где-то в лесах под деревьями, создававшими приятный для сна тенёк. Но у него была лишь всё так же слабо, но стабильно кровоточащая нога, раненная пулей и туго забинтованная из каких попало подручных, похожих на ткань, средств, АК-47 с пустым магазином патронов и смиренная надежда с верой в свою безболезненную смерть. Он уже отчаялся найти хотя бы маленький бункер, где его хотя бы приняли такого. Сейчас уже слабого и беззащитного, а ещё полностью обессиленного и потерянного. В ушах по-собственнически разгулялись успокаивающий, обдувающий тело, ветер и звуки шелеста листьев вокруг, в смешанном лесу.  Тишину прерывали то и дело голосящие птицы, сидящие где-то на стволах крупных деревьев, и журчание лесной речки, откуда несло запахом рыбы и приятной сырости. Желудок заурчал вновь. Он, по своим скромным подсчетам, не ел уже несколько дней. Но подняться сил не было, а в опустевшем рюкзаке мог смело повеситься тарантул. Благо, тревожное чувство, гонящееся за ним уже несколько лет, что заставляло оборачиваться с выпученными от страха глазами с самого начала всего этого ужаса, решило отступить и осторожно расползтись в стороны, дав лёгким овладеть способностью нормального, ровного и спокойного дыхания. Всё вокруг казалось сейчас таким мирным, что майский день и закреплённое за ним жаркое, палящее солнце ощущались чем-то обыденным. Будто не было, от кого бежать. А ведь расслабляться в их время было категорически запрещено. Но Минхо глубоко положил на эти негласные уставы выживания огромный, с нехорошими умыслами, продолговатый предмет. Сегодня хотелось сделать именно это. Правда, потом ему грозила перспектива быть съеденным одним из противно выглядящих существ. От такого чувства хотелось сходить в ближайшие кусты и прочистить желудок, но там уже несколько дней было примерно ничего. Воровать тоже неоткуда было. Всё разгромили мародёры ещё в первые годы войны . А затем, в результате чьей-то безумно глупой лабораторной ошибки, на волю вылезли они — заражённые. Потом — вторая война, но уже не с подобными по разуму, не с человечеством, а с голодными и озверевшими существами. Некогда кипящие жизнью и людьми города поросли травой и лианами, которые увивали многоэтажные здания, огромные, когда-то маячившие перед туристами, достопримечательности и роскошные дома богатого, высшего общества. А ещё дико хотелось закурить хотя бы самокрутку. Но не было и её. Ли настолько смирился со своим положением, что позволил себе на минутку закрыть глаза, давая добро плечам и внутренностям, которые вечно норовили куда-то сбежать, расслабиться под журчание маленькой, но быстро текущей вниз по склону речки, пение местных птиц и шелест листвы, погружаясь в спокойный сон, впервые за последние несколько лет без какого-либо кошмара, от которого следовало просыпаться в холодном поту, шарясь руками по холодной земле.

***

— Эй! Слышишь? Вставай, говорю тебе! — кто-то, склонившись над ним и почти заглядывая в лицо, тряс его за плечи так сильно, что они отдавали пульсирующей болью от ударов о ствол дерева. Руки Минхо рефлекторно нашарили лежащий на том же месте, где он его и положил, автомат. Но лишь потом сонный мозг вяло напомнил ему, что защищаться нечем, а охотничий нож, аккуратно средь бела дня сворованный со случайно найденной занычки на заброшенной ферме, был успешно заткнут в карман рядом стоящего рюкзака, и быстро его вытащить навряд ли сейчас бы получилось. Поэтому не оставалось ничего, как медленно, по очереди раскрыть сначала правый, а затем уже и левый глаз. И раскрыть, а потом прикрыть обратно рот от удивления. Перед ним стоял человек. Такой же пытающийся выжить, как и он. — Знаешь, что будет, если спать под деревьями? — Ага. Наступит ночь, выберутся оттуда эти твари, — Минхо, сощурив один глаз, показал пальцем в сторону густо растущих деревьев. — И я мучительно и долго, но подохну. — Хорошо мыслишь, — незнакомец, толкнувшись языком в щëку, оценивающе оглядел его с ног до головы, довольно хмыкнул и сложил руки на груди. — А ты чего здесь? Я думал, здесь никто не шастает подавно, — Ли опустил взгляд на лежащий на коленях АК-47, пробежался пальцами по его корпусу и поднял голову обратно. Чужое лицо казалось смутно знакомым. Но расплывчатые воспоминания было не вырыть даже экскаватором из памяти. Будто он когда-то их надолго похоронил. — Уже на «ты»? Ну, я шастаю. Я Питер, — протянул тот руку. — Минхо, — сощурив глаза от попавшего на них сквозь качающуся туда-сюда листву луча солнца, он протянул свою руку в ответ, пожимая чужую. — Не испугался? — кивнул он на оружие. — У тех, кто ложится спать в лесу, обычно не бывает патронов. — И ведь не поспоришь, — тяжело вздыхает Минхо. — Фамилию не скажешь? — Скажу. Хан, ты? — Ли. В голове оседает чувство чего-то до боли знакомого. Но он все ещё не может понять, чего. — Как я вижу, тебе одиноко. Ну, давай поболтаю с тобой веселья ради. Чего тут оказался? — Питер присел на корточки, кинув нечитаемый взгляд вбок, на густо растущие вперемешку с кустарниками деревья. — Случайно отбился от основной группы. Перебирался как мог, ночью прятался. А нога, — тот кивнул на перевязанную, но грязную и до сих пор немного кровящую конечность. — Случайно кто-то подстрелил, принял, наверное, за заражённого. Вот теперь я там, где есть сейчас. — Прямо как философ говоришь, — сплюнул Хан на пыльную, сухую землю вязкую, скопившуюся в горле слюну. Минхо проследил за его движениями взглядом. Вниз, где покрытые пылью, но отблёскивающие в лучах Солнца чёрные, словно смоль, берцы. — У военных отбирал? — кивнул Ли на чужой камуфляжный прикид. — Убивал, — невесело хмыкнул Питер, вконец усевшись на землю, срывая пожелтевшую соломинку и начиная её жевать: — Как бы глупо это не звучало: я сталкер. Но мародёрствую. Сказал бы, что во благо, но навряд ли это им будет. — Здесь никто не святой, — Минхо с глухим стуком откидывает болезненно гудящую голову к коре дерева. Везде густо и высоко росла трава. Поля на вид пришли в худшее состояние: земли не было видно почти никак, а никем некошеная, она проросла почти до колен. Где-то громко закуковала кукушка. Питер сразу же навострил ухо, прислушиваясь и будто считая про себя. А потом довольно усмехается: — Долго жить буду. Минхо в ответ на это еле находит в себе силы кивнуть. Ему бы сейчас еды, адекватного сна и спокойной смерти. Желание хоть как-то бороться за свою жизнь иссякло тогда, когда из верно служившего ему автомата на заражённого вышел последний патрон. Главное — он его добил. И кое-как побежал в лес, хромая, несмотря на то, что нога болела так, что хотелось её тотчас отрезать. Жить хотелось больше. Тогда. А сейчас хотелось, чтобы Питер сейчас свалил куда подальше и оставил его в покое. Желательно помирать. Мысль о проявлении с его стороны помощи он пресёк на зарождающемся корню. Кому он нужен такой бесполезный? Ли тряхнул головой, в очередной раз за сутки отгоняя противные, мутные клубы воспоминаний. — Я бывший военный медик. Это от их отряда я отбился, — тяжело произнёс Минхо, прикрывая глаза. — Нет больше твоих военных. А то, как думаешь, откуда у меня эти вещи? — Хан смотрит на него пустым взглядом. — Чего, и не скажешь ничего? Ли всё так же с закрытыми глазами пожимает плечами и даёт желанию мотнуть отяжелевшей головой волю. — Есть хочешь? Держи, — Питер, спохватившись, выудил из сброшенного с плеч на траву рюкзака вскрытую и наполовину опустошённую консервную банку тушëнки. — Если не брезгуешь. Руками придётся есть, так что помой их пока, заодно сам попьëшь, — тот протянул пластиковую бутылку воды. Минхо распахнул выпучившиеся от удивления глаза. Недоверчиво, но к манящей еде и воде потянулся он молниеносно. Но с неким страхом глубоко в подсознании, что он с его чëрным рюкзаком — всего лишь мираж поехавшего с голодухи мозга. Надежда всё ещё теплилась где-то в груди. А когда тот прикоснулся к жестяной банке и та стала физически осязаемой в руках, его страхи развеялись, словно дунул ветер. Ел Ли жадно, так, как никогда раньше. Тушёнка сейчас казалась едой богов, а не обыденным питанием выживших. — Когда-нибудь от них не останется ничего, только пепел, — Минхо, кинув печальный взгляд, обвёл пальцем дышащую жизнью и яркую, почти кислотной зелени траву и кое-где редко растущие жёлтые соцветия майских одуванчиков. — Это последние дни свободы на нашей планете. — На нашей планете уже давно больше нет свободы, — пожал плечами Питер, смотря куда-то вдаль. В бесконечный лес. Куда-то за горизонт. — Звёзды ночью были бы красивыми. Как давно я их не видел... — Ли, заметно потускнев, всё ещё держал в руках уже полностью опустевшую консерву. — Наблюдал за звёздами? — качнул головой Хан. — Типа того. Было такое маленькое увлечение в... более свободные от этого всего годы. Мужчина в ответ лишь вздыхает, но внимательно слушает чужую речь. — А ведь раньше мы могли бы колонизировать целые планеты, — Минхо, устало вздохнув, поднимает указательный палец вверх, прямо в лазурное небо. — А по итогу выжимаем из себя всё, что есть, чтобы выжить. — Думаешь, есть ли кто-то там? Кто бы наблюдал за нами и видел то, что сейчас происходит? Ли пожимает ноющими от боли плечами в ответ. — Помнишь кого-то из прошлого? — поднимает такой же, как и у Минхо, погрустневший взгляд с земли Питер. — Жену, дочку нашу помню, Джису её звали, мою маленькую, — вытирает ладонью покрывшееся испариной от жары лицо и закрывает глаза Ли, смутно пытаясь представить перед веками их, до боли родных. Фотографий не осталось, всё сгорело тогда в пожирающем целые дома пламени. — Что с ними? — Погибли в первый же день апокалипсиса. — Значит, больше никого не помнишь, — опускает голову обратно Хан, изучая еле виднеющуюся сквозь ковëр кислотно-зелëной травы увитую корнями чёрную землю. — Как раньше уже никогда не будет. Ли только сейчас устремляет взгляд на свою ногу и угрюмо хмыкает самому себе. Всё плохо. Бесполезно было с таким ранением существовать сейчас. Лучше бы его всё-таки съели. Всегда от монстров в ночи нужно было бежать. Таковой была жизнь сейчас. Безысходность. Так бы убегающие выжившие назвали чувства людей, остановившихся на привал, а позже и уснувших где-то в лесах под деревьями, создававшими приятный для сна тенёк. Но у него была лишь раненная пулей и туго забинтованная из каких попало подручных средств, но всё также кровоточащая нога, автомат с пустым магазином патронов и смиренная надежда с верой в свою безболезненную смерть. А ещё и внезапно появившийся из ниоткуда, как из волшебного тумана, парень в камуфляже, с таким же АК-47 на плече, с именем Питер. Предложивший ему еду и воду. Ощущение галлюцинации в очередной раз за сутки противно осело где-то в грудной клетке. — Пойдём. Желание жить дороже всякого смирения, — Хан, поднявшись с земли, куда он не так давно осел с корточек, протянул Ли смуглую, загоревшую на солнце руку. — А? — ошеломлённо смотрит на него Минхо. — Нам нужен в бункере второй медик. Пусть и бывший, неважно, главное, что у тебя есть мозги с хоть какими-то, но знаниями. Поэтому пойдём со мной, я тебе помочь от всего сердца хочу, — Питер чешет затылок. — Да, я знаю, ты мне сейчас абсолютно не веришь. — Видел мою ногу? Куда мне с такой? — уныло отвечает Ли, откидывая голову и больно ударяясь ей о ствол дерева. — Неважно, подлатаем. Минхо снова мысленно на всё плюет. И позволяет себе довериться. Потому что его лицо все ещё кажется слишком знакомым. — Идём, — Хан закидывает его руку себе на плечи. — У меня здесь машина, живыми останемся. Чем быстрее выберемся отсюда, тем вероятнее успеем до заката. — Откуда у тебя на неё топливо? — в очередной раз за день удивляется Минхо. — Не забывай, кто я, — впервые за весь их странный разговор подмигивает и улыбается ему Питер, поднимая его обессиленное тело, своим помогая стойко держаться на ногах. Сильно прихрамывая, Ли, оперевшись на чужую спину, идёт к спасительному выходу из леса. Он всё ещё кажется слишком родным. Искра отрытых из самых глубин и нахлынувших воспоминаний прошибает сознание так, словно это частица в большом адронном коллайдере, доведённая до неимоверных скоростей. Воспоминания, будто ударив под дых, громким роем забурлили в голове, высвобождаясь из многолетнего плена. Он вспомнил абсолютно всё, что сам и надолго похоронил в потайном уголке памяти. Их первую, неловкую прогулку после первого приглашения на свидание в тёплом мае с шоколадным эскимо в руках, что таяло в лучах закатного солнца. Первое предложение от всё сильнее краснеющего его сходить в кино. Мелко дрожащие, но сплетённые вместе не-разлей-вода руки. Его первый поцелуй на крыше многоэтажного дома, где сбегать от серой, холодной реальности, согреваясь и кутаясь друг в друге, как в уютном одеяле, стало чуть ли не традицией. А потом призыв в армию и его внезапное исчезновение вместе с позже пришедшей матери Хана похоронкой. И спустя столько пролитых слёз с болью пришло тихое смирение Ли, понявшего, что людей не помешало бы хоть когда-то отпускать. И его новую жизнь вместе с когда-то жившими очаровательными женой и дочерью. Которых сейчас больше нет. Но его стойкая надежда иссякала последней. — Джисон? — ошарашенно поворачивается на своего спасителя Минхо.