Часть 1
16 мая 2025 г., 14:18
— Он сейчас никого не принимает. Капитан, при всём уважении. — Брат, стоящий в почётном карауле возле огромных серых дверей, склонил голову, но в сторону не отошёл.
— И тем не менее я должен его увидеть.
— Увидишь, когда настанет время. Когда Аврелиан сам того пожелает.
Аргел Тал спрятал свою обыкновенную улыбку и хотел было резко ответить часовому, но в этот момент пол под его ногами дрогнул. Кожа начала тонко зудеть; так было всегда, когда его касался психический импульс. Тихо зашуршав, двери приоткрылись — ровно настолько, чтобы можно было войти, протиснувшись боком. Два воина переглянулись. Часовой молча кивнул, не смея противиться воле отца. Аргел Тал мягко улыбнулся и, хлопнув брата по плечу, скользнул в открывшийся проём. Стоило ему войти, как двери с тихим шорохом затворились.
В покоях было темно — темнее, чем обычно — и стоял сильный запах гари, пота и обожжённой плоти.
Аргел Тал старался ступать как можно тише, но эхо, сопровождавшее каждый его шаг, неумолимо разносилось под высокими сводами, отдаваясь глухими ударами, словно здесь во тьме билось нечеловечески огромное сердце.
— Ты хотел меня видеть, сын мой.
Аврелиан сидел на полу возле огромной курильницы, покрытый пеплом с ног до головы и окутанный дымом. Среди углей были видны тлеющие человеческие останки. Исходивший от них смрад терзал обоняние, а дым разъедал глаза. От одного лишь взгляда на отца оба сердца Аргела Тала сжались.
Поверженное величие. Он этого не заслужил.
Практически обнажённый Аврелиан, облачённый лишь в набедренную повязку, невозмутимо сидел, подогнув под себя ноги, и чистил огромную многохвостую плеть от запёкшейся на ней крови и частиц плоти. Он не смотрел на сына, казалось, полностью погрузившись в своё занятие. На его плечах ещё алели следы самоистязания. Аргел Тал знал, что на спине отца сейчас также красуется месиво из красных полос. Он не хотел думать о том, какой должна быть боль от удара, способного вспороть кожу примарха и, отгоняя эти мысли, воздал хвалу Единому за сверхбыструю регенерацию отца, но тут же осадил сам себя.
Нет богов ни на небе, ни на земле. Так гласит Имперская Истина.
Аврелиан поднял голову. На его губах играла горькая улыбка, а в глазах разлилось фиолетовое море, полное боли. Взгляд Аргела Тала, с трудом оторвавшись от глаз отца, скользнул дальше. Прежде на стене за его спиной висел огромный гобелен, изображавший Императора. Теперь он, сорванный и смятый, валялся на полу.
Ложный бог должен быть повержен. Но пока повержены лишь мы.
— Всё так, Аргел Тал. Мы сбились с пути. И это, — он зачерпнул из курильницы горсть пепла и растёр её в пальцах, наблюдая, как прах просыпается на пол. — Это плата за наше заблуждение. Тысячи и тысячи людей. И теперь их душам не будет покоя. Весь этот мир пострадал оттого, что мы были слепы.
Голос примарха был тих и печален. В нём не было злобы или обиды — лишь сожаление. Не в силах совладать с собой, Аргел Тал упал на колени:
— Отец, если я могу что-то сделать… одно твоё слово. Только скажи.
Аврелиан усмехнулся. А затем, отложив плеть, протянул руки к сыну, прижимая его к своей груди.
— Однажды, сын мой. Однажды. Но сейчас всё, что мы можем — это постараться исцелиться от наших ошибок. Занятно, что именно ты осмелился прийти ко мне первым. Впрочем, я в тебе никогда не сомневался.
Аргел Тал стоял на коленях в объятиях отца, и слёзы текли по его щекам. Ему не было стыдно за это проявление слабости, как не было стыдно преклонять колени перед Аврелианом. Несмотря на то, что он всегда ненавидел унижение, преклонение и всевозможные проявления раболепия наподобие тех, которых требуют духовники, в отношении отца это не ощущалось неправильным или унизительным. Не ощущалось принуждением. Рабством. В этом была определённая честность. Чистота души и помыслов. И безграничная любовь и преданность. В отношении отца это было не более чем естественной потребностью.
— Отец, мы должны что-то сделать. Мы должны. — Он еле слышно выдыхал слова, перейдя на сбивчивый шёпот. Вопреки расхожему мнению, Аргел Тал тоже умел поддаваться эмоциям. Пожалуй, это была одна из немногих его тайн, которую Ксафен в своей безграничной болтливости не разнёс по всему Легиону.
Аргел Тал говорил и говорил, а отец слушал, прижимая его к себе. На коже Аврелиана от слёз сына проступили мокрые дорожки, размывшие пепел, которым он густо себя покрыл, словно древнее терранское божество. На очистившейся от праха Монархии коже снова стали видны золотые рунические надписи. Они носили самый разный характер: защитный, вдохновляющий, поучающий. Отца можно было читать, как одну из его бесчисленных книг. Сама его кожа источала мудрость и знания — в буквальном смысле. Он сидел и слушал сбивчивую речь Аргела Тала, отдавая ему всю свою любовь этим молчаливым прикосновением. Давая ту поддержу, в которой, сам того не зная, так нуждался капитан Седьмой роты Ордена Зазубренного Солнца.
— Отец, мы не можем это так оставить. Мы должны что-то сделать. Должны ответить на это оскорбление.
— И мы сделаем. Мы очистимся сами и будем нести Слово дальше — такое же чистое, как наши сердца.
— Отец, я не об этом.
— Я знаю, что ты хотел сказать. Мой ответ — нет. И встань, пожалуйста, с колен. С этим теперь покончено. Мои дети больше не будут преклонять колени ни перед кем — даже передо мной. Лучше сядь со мной рядом и раздели мои мысли.
Аргел Тал повиновался и сел на пол подле Аврелиана, подогнув под себя ноги, невольно копируя позу отца. Они сидели так и не произносили ни слова. В обволакивающей вязкой тишине было слышно, как бьются четыре сердца: два тихих и чуть торопливых и два более могучих и размеренных. Спустя какое-то время их ритмы выровнялись и слились в единую песнь, подобную пению боевых барабанов. Затем Аргел Тал снова заговорил — жёстко, но тихо, словно боясь нарушить то равновесие, в которое он пришёл, сидя подле отца. Словно не только произнесённые слова, но даже сам звук его голоса причинял ему боль.
— Они смеялись. Мои братья. Те, кого я считал своими братьями.
Лоргар внимательно посмотрел на своего сына, словно хотел заглянуть в самую его душу. Словно он и так не видел его насквозь.
— Мои братья тоже всю жизнь смеются надо мной. Они считают, что я им не ровня. Мне жаль, что теперь и моим детям пришлось разделить эту боль и познать унижение.
Аргел Тал, не отрываясь, смотрел на тлеющий прах в курильнице. Его чувства уже привыкли к едкому дыму и тошнотворному запаху, и теперь он смотрел, как в медленном мёртвом огне исчезают остатки любимого города его отца. Труд всей его жизни, бесстрастно уничтоженный сынами Жиллимана по одному лишь слову Императора.
Я буду помнить эти крики до конца своих дней.
Всё, что было построено — как акт любви и преданности — было уничтожено без малейших колебаний. А они стояли и смотрели. И самое нестерпимое — они усмехались, разнося в воксе это вязкое, липкое ощущение. Ощущение бесконечного позора, который ничем и никогда не смыть. Позора, который въедается в кожу, как смрадная вонь сожжённого ими города.
Мы проиграли войну без единого выстрела.
Аргел Тал продолжал смотреть на курильницу, но видел лишь целый Легион, стоящий на коленях вместе со своим примархом в дымящихся руинах — таких же серых, как их доспехи. Где-то на границе сознания он ощутил отголосок мысли. Он не знал, принадлежит ли она ему, или это отец осторожно коснулся его разума.
Нам нужно сменить цвета.
Он смотрел в дым, поднимающийся от серой поверхности извивающимися узорами, и переживал эти мгновения снова и снова. Они казались бесконечными. Казалось, время остановилось. Как и все, он боготворил Императора — до тех самых пор. Он был готов отдать жизнь и навсегда остаться покоиться безымянным на одном из бесчисленных миров, приводимых к Согласию — во славу Его, возлюбленного всеми, и Его золотого сына, Лоргара Аврелиана, ради которого Аргел Тал был готов голыми руками вырвать из груди оба своих сердца, если так будет угодно отцу. Ради него он осмелился сейчас прийти в его покои. Потому что ему было страшно за своего примарха — впервые в жизни. И сейчас он сидел рядом с ним, покрытым пеплом, совсем недавно истязавшим себя, но прямо сейчас — спокойным и невозмутимым, излучающим непоколебимую уверенность. Словно ничего и не было. Словно его собственный отец не вогнал ему отравленный кинжал в сердце. Словно он не остался в звенящей пустоте, в один момент лишённый веры и пути. Аврелиан сидел, словно живое изваяние — несгибаемое и прекрасное в своей светлой печали.
— Мы не потеряны, сын мой. И мы не слепы. Напротив, только сейчас мы сумели открыть глаза.
— Отец, я не понимаю.
— Ты поймёшь. Позже. Не торопи события.
Аргел Тал почтительно склонил голову:
— Это непросто, отец. Но я постараюсь.
Аврелиан улыбнулся и зачерпнул горсть праха. Подержав в руках ещё тёплый пепел, он накрыл ладонями лицо, растирая частицы по коже, а после приложил остатки к груди, туда, где билось его основное сердце.
— Мы должны очиститься от своих заблуждений, Аргел Тал. Искоренить ложную веру в сердце и в разуме. А теперь, если ты позволишь, я хотел бы остаться один. Скоро сюда придут Магистр Веры и Первый Капеллан, и им совсем не обязательно знать, что они не первые мои посетители.
Аргел Тал поднялся, но не спешил покидать отца.
— Мой повелитель, позвольте просить о милости.
— Всё, что пожелаешь.
Аргел Тал заколебался, но продолжил:
— Позвольте мне взять часть этого праха. Для собственного покаяния.
— Безусловно. Бери столько, сколько считаешь нужным.
Когда Аргел Тал уже выходил из покоев Аврелиана, он услышал свист плети, снова охаживающей спину и плечи отца.
Придя в свою келью, он высыпал дарованный ему прах Монархии в собственную курильницу и снял рясу, оставшись в одной набедренной повязке. У него не было плети, но были цепи, приделанные к доспеху. Аргел Тал зажёг свечи и начал тихо, но твёрдо читать строки из книг, написанных отцом. Затем медленно, но уверенно он стал снимать цепи с доспеха, собирая их в подобие плети. Это покаяние обещало быть особенно поучительным.
13 III 2025 RF
