Paint it love

Бледно-зелёная чашка с густо дымящимся шиповниковым чаем опустилась на пол с еле слышным, мягким стуком. Джэхён плавно опустился следом, подворачивая ногу под себя, опираясь одной рукой о тёплое напольное покрытие, второй сжимая точно такую же чашку, только густо-синюю, оттенком напоминающую вечернее небо, до того, как окончательно сгустится чернильно-чёрная ночь. Юноша рядом не обернулся, но на его точёном профиле, будто писавшимся Тицианом или Рембрандтом, появилась лёгкая улыбка, ещё по-утреннему сонная, рассеянная, перламутровая. — Мне нужно ещё немного времени, — прошептал он, задумчиво проводя кистью по покрытому солнечными мазками холсту, проводя нежно, аккуратно, словно кончиками пальцев лаская кожу прекрасной возлюбленной. — Я тебя не тороплю, — тихо ответил Джэхён. — Просто подумал, должно быть, ты хочешь сейчас сделать глоток чая. Твоего любимого, с шиповником. За окном так пасмурно, серо и холодно. — Спасибо, Джэхёни, — Тэён наощупь взял чашку, сделал маленький глоток, отставил, всё это время не отводя с холста глаз. Он здесь и не здесь одновременно, смешивает в палитре краски, и наблюдающий за ним неотрывно Джэхён как в первый раз поражается тому, как всего за пару секунд парень добивается нужного ему оттенка, магия какая-то, он интуитивно точно знает, как добиться желаемого тона, какие цвета он хочет видеть на своём полотне. В комнате, служащей Тэёну художественной студией, гуляют утренние серые сумерки, какие бывают только осенью, жемчужно-белые занавески струятся до самого пола. Тэён предельно сосредоточен и при этом расслаблен, его чуть волнистые мягкие волосы цвета белого золота небрежно растрёпаны, и этот беспорядок на его голове лучше самой аккуратной и идеальной укладки. В обветрившиеся сухие губы хочется тут же впиться долгим поцелуем, а тёплых со сна острых скул — коснуться горячими пальцами. Джэхён с трудом оторвал взгляд от укрытого тенью лица юноши и перевёл на картину — как много на ней солнца и света, как много тепла залитых лучами пшеничных полей, цыплячьей желтизны по-детски наивных одуванчиков. Что-то горячим сладким сиропом тут же разлилось у него под рёбрами, и он, не сдержавшись, наклонился ниже, тыкаясь лбом между лопаток сидящего на полу Тэёна; тонкая футболка пахла акрилом, душицей и совсем немного стиральным порошком. — Прости, я помню, что за работой тебя лучше не тревожить, — пробормотал тихо и нехотя отстранился, возвращая в руки начинающую остывать чашку. — Просто не мог удержаться. Тэён сделал на холсте короткий мазок, отрывистый и уверенный, отложил кисть, медленно моргнул, будто возвращаясь к реальности, и развернулся к темноволосому, скрещивая ноги по-турецки: — Пожалуй, сейчас можно закончить. Я обещал приготовить блинчики на завтрак. Обещания нужно держать. Должно быть, ты уже проголодался. — Я мог бы смотреть, как ты рисуешь, весь день, — искренне ответил Джэхён, отпивая чай. Тэён улыбнулся, со смесью робости и игривости, и тоже отпил чай, отставил чашку в сторону и взял руку Джэхёна в свою, прикрыл глаза — густые ресницы опустились и замерли, как бабочка замирает, присев на цветок: — Тебе не надо сегодня на работу? — Сегодня суббота, Ён. — Ах да, точно. Суббота. Воскресенье. Лучшие дни, потому что тебе не нужно на работу. — Иногда я хочу всё бросить. Но нам же нужно платить за проживание. Все так живут. Нужно зарабатывать. — Меня тошнит от мира, в котором мы живём, — Тэён слегка сжал челюсть, и агатово-чёрные глаза переменились, блеснули словно молния на фоне грозового неба. — Когда ты последний раз видел человека, который улыбался, идя по улице? Или в вагоне метро? В автобусе, в твоём офисе или даже просто человека, расслабленно сидящего на лавочке в парке, с улыбкой на губах? Когда ты вообще последний раз видел человека, который просто никуда не спешит, сидя на траве, подставив лицо ветру, редким лучам солнца? Он распрямил плечи, тряхнул непослушной копной волос — Джэхён был бесповоротно влюблён в эти невероятной красоты волосы. Ни у кого в целом свете нет таких золотистых шелковистых волос, которые так приятно пропускать сквозь пальцы. Как и живых чёрных глаз, в которых плещется, словно в глубоком океане, то вдохновение и жгучий интерес, то печаль и задумчивость, то радость, то негодование, то всепоглощающая нежность. Тэён — самое невероятное, что случалось с ним в этой жизни. Страстный, ласковый, чувствительный, склонный к рефлексии и размышлениям, он легко волновался, как рябь озера при малейшем касании ветра, целовал всегда нежно и жарко, отдавался написанию своих картин (и Джэхёну) всем сердцем и каждой клеточкой своего существа, ничего не делал наполовину. В мире, где смеяться открыто было непозволительно, где за улыбку наказывали, Тэён стал для Джэхёна всем, его личным солнцем, путеводной звездой, убежищем в бурю, сладким согревающим чаем в морозный вечер. — Ты прав, это было так давно. Когда мы были детьми. Я ещё помню тот, другой мир. А потом… всё изменилось. Я едва не стал таким, как они, но… встреча с тобой перевернула мой мир. Иногда я думаю, что было бы, не встреть я тебя, Ёни? Кем бы стал? Как бы я жил? — Не думай об этом. Мы есть друг у друга, этого не отнять, — Тэён взял чашку из его руки, поставил рядом со своей в сторонке и сплёл их пальцы в замок, чуть потянув младшего на себя. — А я… а я точно бы перестал рисовать. Если бы тебя не было в моей жизни. Из уст Тэёна это звучало как «я бы тогда умер». Рисование было для него самим дыханием жизни. Джэхён поднёс к губам обе руки светловолосого и прижался крепко. Кожа на руках художника была немного суховатая, прохладная, запах акрила и душицы плотно въелся в лёгкие Джэхёна. — Я всё-таки попытаюсь снова. Я снова принесу им свою картину. Джэхён подавил вздох. Тэён уже пытался отнести свою картину в Городской Музей, единственный музей, который остался в стране, но вышестоящие развернули её без особых объяснений, безучастным бюрократическим тоном сказали, что им не подходит, не соответствует принятым стандартам. Впрочем, и Тэён, и Джэхён прекрасно знали, почему её не приняли — ярко-зелёный цветущий пейзаж не входил в повестку нового государства. Тэён в тайне мечтал, чтобы его картины висели там, где бы их могли увидеть люди, но единственное место, подходящее для этого — Городской Музей, отвергло его труды. Тэён очень хотел попытаться снова, даже зная, что шансы невелики, ничтожно малы. Джэхён провёл носом между костяшек пальцев юноши, мазнул тёплыми губами. Он помнил, как подавлен был Тэён в тот раз, как обескуражила его эта неудача. Как у него дрожали руки в тот вечер, когда он, придя домой промозглым вечером, разливал по чашкам чай, как потухли его глаза, как он улыбался через силу. У него сердце ведь — ранимое, и вера в людей пошатывается каждый раз, стоит столкнуться с несправедливостью, режущим равнодушием, ледяным безразличием. Но он сильный. Сколько бы шрамов не наносили, сколько бы безразличных взглядов он не встречал, а он всё равно улыбается, творит, верит, мечтает. Его Тэён именно такой — сильный духом, волевой, хоть при этом и тонкокожий, чувствительный, и Джэхён костьми ляжет лишь бы защитить его. — Я должен. Они ведь не могут совсем запретить искусство. Как… как они могли закрыть все галереи и библиотеки, запретить музыку, выставки, мероприятия, как такое вообще возможно? Я до сих пор не могу поверить в это, до сих пор порой кажется, что это всё просто страшный сон. Когда мы были детьми, всё ведь было хорошо, — сколько бессильного негодования в его голосе, обычно таком мягком, согревающем. Они давно уже не поднимали эту тему, но вот она, витающая над ними прозрачной тенью каждый день, поднята, озвучена снова. — Мне удалось продать пару картин в частные руки. Людям, которые… которые почти как мы. Которые не хотят стать такими же как они. У них есть дети. Может, ещё не всё потеряно?.. У них ведь есть дети… Недолгая пауза. — Джэхёни. Я… я люблю тебя. Джэхён поднял голову и встретился взглядом с серьёзными глазами Тэёна. — Ты обещал мне блинчики. Я не умею готовить так вкусно, как ты, Ён. Давай позавтракаем. Я тоже люблю тебя. Лицо Тэёна просветлело, расслабилось, как и до того момента, когда разговор вдруг свернул не туда. Он зарылся пальцами в тёмные волосы парня и посмотрел в его ореховые глаза так нежно, как только он один умеет: — Ты хочешь полить их кленовым сиропом или мёдом? Не отвечай, я знаю, что выберешь мёд. Он знает меня лучше меня самого, подумал Джэхён, поднимаясь на ноги следом за юношей. Тэён поспешил на маленькую кухню, включил плиту, положил масла на сквородку, параллельно замешивая тесто для блинчиков в эмалированной голубой миске, слегка пританцовывая под мелодию, звучащую только в его голове. Джэхён навёл порядок в спальне и заказал некоторые продукты через специальное приложение — курьер с неподвижным, будто окаменевшим лицом передал ему пакет и был таков, и Джэхёну в очередной раз показалось, что заказ ему доставил робот. Разве не пора привыкнуть? Но он не мог. И Тэён тоже. Светловолосый юноша пытался работать в безмолвном баре в соседнем квартале, чтобы что-то заработать (работа художника в нынешних условиях не могла принести хоть сколько-то приличных денег), продавцом в магазине на первом этаже их многоквартирного дома, но видеть одинаковые безучастные лица людей, слышать заученные фразы, смотреть в стеклянные как у куклы глаза причиняло ему слишком много боли, и Джэхён настоял на том, что зарабатывать будет он, а Тэён должен заниматься творчеством. Сначала Тэён не хотел соглашаться на это, настаивая, что он не хочет сидеть на шее у младшего, но в конце концов уступил, поскольку Джэхён был абсолютно непреклонен. И именно его согласие остаться дома и творить придавало Джэхёну смысла, радости и тепла. Видеть, как расцветает юноша перед холстом, как он упорно, часами, трудится над очередной картиной, вкладывая душу в каждый мазок краски на холсте, как его глаза светятся гордостью за проделанную работу, наполняло душу Джэхёна нежно-розовым светом, согревало сердце до самых краёв. Смывало тягость и уныние, с которыми он нередко возвращался с работы домой — коллеги никогда не шутили между собой, никогда не рассказывали о том, как провели выходные или куда съездили в отпуск, целый день в офисе стояла тишина, нарушаемая лишь сухим шуршанием бумаг, щёлканием компьютерных клавиш или монотонным гудением принтера, лишь иногда нарушаемая короткими распоряжениями или обменом информацией. Почти все задачи Джэхён получал в электронном виде, неизменно писал «спасибо» и ободряющее «хорошего дня», и никогда не получал того же в ответ. Иногда он думал, что за такой работой он скоро сойдёт с ума или, что ещё хуже, превратится в такого же робота, как и коллеги, неспособного испытывать сочувствие, радость, восторг, мёртвого внутри. Да, теперь по улицам Города ходили мертвецы. В отличие от Тэёна Джэхён смог худо-бедно адаптироваться к подобным условиям в офисе, и его стойкий, спокойный характер помогал ему терпеливо выполнять рабочие обязанности и в конце месяца получать стабильное жалование, благодаря которому они могли не бедствовать и оплачивать недешёвые рисовальные принадлежности Тэёна. Которые уже практически нигде нельзя было достать, кроме одного магазина в центре Города, который строго контролировался властями — там продавались только серые и тёмные краски и карандаши, яркие цвета были под строгим запретом. Тэён берёг оставшиеся у него разноцветные краски как зеницу ока и не хотел думать о том, что он будет делать, когда запасы закончатся, а приобрести можно будет только оттенки тёмного. Джэхён разобрал продукты и накрыл на стол на двоих — Тэён как раз допёк последний блинчик, тот с аппетитным шкварчанием шлёпнулся на тарелку, и светлую уютную кухню наполнил вкуснейший аромат. — У меня уже текут слюнки, — улыбнулся Джэхён, сжимая в руке вилку и наблюдая как Тэён водружает блюдо с блинчиками посередине стола и открывает баночку липового мёда. — Приятного аппетита, Джэ. Они начали трапезу, но от Джэхёна не укрылось нетерпеливое выражение лица старшего, тот отложил вилку и взволнованно, с таким видом, словно внутри его распирает от желания поделиться чем-то очень важным, закусил губу: — Смотри, что мне удалось раздобыть — Доён, помнишь, он как-то купил у меня небольшой натюрморт, тайком выращивает у себя в теплице. Он нырнул под стол и вытащил оттуда вазочку с маленьким букетом жёлтых роз, сияя так, словно у него сегодня день рождения, и Джэхён едва не выронил вилку. — Господи, Тэён, это… это же живые розы! Это… это прекрасно! Я думал, что больше никогда не увижу живые цветы. Он наклонился вперёд и жадно, с наслаждением втянул сладковатый запах, осторожно коснулся бархатистых лепестков кончиком пальца. — Хотел сделать тебе сюрприз, — довольно улыбнулся Тэён, раскладывая оставшиеся блинчики по тарелкам, щедро поливая джэхёнову порцию мёдом, а себе кладя кусочек сливочного масла. — Сюрприз удался, — Джэхён оторвался от цветов, отставил вазу на противоположный край стола и накрыл запястье Тэёна ладонью. Они завтракали, любуясь цветами и лицами друг напротив друга, стараясь не говорить о том, что происходит за окном, снаружи. С тех пор, как мир стал склепом, где люди жили, каждый день делая одно и тоже, где не происходило никаких мероприятий и праздников, где литература и искусство вымирало, жители должны были лишь работать с утра до ночи, читать пропагандистские листовки, а за улыбку в общественном месте могли даже оштрафовать, они научились ценить свой собственный мир, где они любили друг друга — горячо и нежно, не позволяя огню их чувств потухнуть, и именно это придавало смысла их существованию. Где каждое приготовление пищи становилось целым ритуалом, наполненным смехом, пением и любовью. Где они танцевали без музыки прямо посреди студии, стараясь не наступить на разбросанные по полу кисти и банки с красками, и наслаждались объятиями друг друга в постели в своей уютной спальне. Где они читали друг другу вслух оставшиеся в доме книги, которые теперь были роскошью, положа голову на колени читающему. Где они перед сном щекотали друг друга, целовались до умопомрачения и засыпали в обнимку. — Как ты хотел бы провести день? — спросил Джэхён, оборачиваясь через плечо, стоя у раковины с покрытыми пеной руками. Тэён сидел, забравшись с ногами, на табурете у окна и читал «Над пропастью во ржи». В пятый или шестой раз. Тэён отвёл взгляд от книги, задумчиво перебирая волосы на затылке, и сказал: — Давай сходим в парк. В такую погоду Дежурных немного, а все остальные сидят по домам или на рабочих сменах на фабриках. — Но ведь холодно, обещали дождь, я не хочу, чтобы ты простудился, — ставя вымытую тарелку на сушилку, ответил Джэхён, скользя жадным взглядом по силуэту старшего. — Мы тепло оденемся, — улыбнулся Тэён, и будто солнце заглянуло сквозь кремовые кухонные занавески и озарило помещение ласковым светом. — Джэ, я хочу посмотреть на уток в пруду. И на осенние листья. Пусть они уже почти все облетели, потеряв краски, это всё ещё осенние листья. — Конечно. Тогда сейчас домою чашки и пойдём. Иди одевайся, лучик. Через полчаса они уже стояли в прихожей, надевая пальто. На Тэёне был тёплый вязаный свитер кирпичного оттенка, крупной вязки из пряжи, совсем заношенный, который он упорно отказывался выбрасывать (хотя Джэхён его об этом и не просил никогда — свитер связала тэёнова мама в той, другой жизни); Джэхён облачился в чёрный трикотажный джемпер с круглым вырезом, подаренный Тэёном на его позапрошлый день рождения — от родителей у него осталось только несколько фотографий в маленьком фотоальбоме в кожаном переплёте. — Тебе так идёт мой подарок, — блеснул глазами Тэён, погладив юношу по крепкой груди, и обернул вокруг его шеи клетчатый шарф. — Ты такой красивый, классический чёрный тебе к лицу, подчёркивает твою мужественность и элегантность. — Спасибо, Ёни, но порой мне хочется надеть кислотно-зелёный или розовый — просто чтобы не быть… — …похожим на них. Я знаю, — едва слышно прошептал Тэён и уткнулся в отложной воротник серого пальто младшего. Несколько мгновений они просто стояли вот так, Тэён, прижавшийся лбом к груди Джэхёна, с сжавшимися в карманах джинсов кулаками, Джэхён, прикрывший глаза и положивший руки на предплечья блондина. В парке и правда никого не было, только пара Дежурных в безликих одинаковых форменных костюмах меряла шагами вход и выход. По улицам вдоль парка иногда бесшумно скользили электромобили. Джэхён ощущал себя не уютно, потому что в парке больше не было ни фонтанов, ни детских игровых площадок, ни скульптур, ни клумб, только строго остриженные кусты и деревья, большой экран для трансляции новостей и сообщений от Правительства, да, к счастью, ещё сохранившийся маленький пруд, тот самый, где Тэён надеялся полюбоваться утками. В парке не было ни одной вороны, ни одного голубя или даже маленького воробья, потому что их давно уже уничтожили. Джэхён подумал, что прийти сюда было глупой затеей — ведь никаких уток они не увидят, Тэён только зря захватил с собой горбушку хлеба. Он погрузился в мрачные мысли и не сразу заметил, как Тэён мягко тычет его в бок. — Джэ, о чём так задумался? Посмотри лучше на этот лист, посмотри внимательно. Тэён вертел в руках поднятый с земли самый обыкновенный, изжёлта-коричневый кленовый лист. Он взял Джэхёна под локоть и протянул тому лист. — Смотри, какие жилки. Словно вèнки под кожей. А тут вот пятнышко, напоминает сердечко, приглядись. А какие оттенки, охристые. Он уникален, этот кленовый лист. Другого точно такого же — нет. Лист. Заострённые края, немного напоминающие остроконечную звезду, узор из жилок, крошечное пятнышко, отдалённо и правда смахивающее на сердечко. Посреди пепельно-серого города с его одинаковыми зданиями, однообразными вывесками, безликой массой людей, снующими туда-сюда электромобилями, отличающимися только номерами — у него в руке был листочек от клёна, желтоватый, самый обычный лист. Маленькое чудо — обыкновенный лист. Тэён улыбался самыми уголками губ и глазами. Тэён всегда улыбался глазами, только лишь когда был сильно расстроен, его ониксово-чёрные глаза словно завешивало тёмной вуалью, приглушавшей их свет. Скосив взгляд на шагающего скучным, почти строевым шагом Дежурного вдали, Джэхён сдержанно улыбнулся, чуть ярче положенного, и сцепил в замок руку старшего со своей. — Пятнышко и в самом деле будто сердечко. Природа лучший художник — после тебя, разумеется. — Не говори так, я вовсе не лучший художник, природа творит чудеса получше меня, — тут же возразил Тэён, стискивая пальцы темноволосого своими холодными. — Надень перчатки, ты замёрз, — обеспокоенно ответил Джэхён, но Тэён внезапно посмотрел ему за спину, и его глаза осветились чистой, неподдельной радостью. Джэхён обернулся, пытаясь угадать, что такого мог увидеть там молодой человек, и ему стоило огромных усилий сдержать рвущуюся наружу широкую улыбку. На глади пруда у самых камышей на противоположном берегу робко застыла пара уток — зелёный самец и бурая маленькая самочка. — А ты не верил, что мы их тут встретим, — хмыкнул Тэён, чьи глаза горели восторгом. Он выпустил руку младшего и осторожно приблизился к воде, присел на корточки. Это невероятно, подумал Джэхён, Правительство методично уничтожало животных, лишая своих жителей возможности держать дома питомцев или кормить птиц в парках, выпуская абсурдные лозунги о том, как животные и птицы разносят болезни и мешают процветанию государства, но эти две утки, осторожно прибившиеся к камышам, внезапно стали маленьким чудом, проблеском надежды в их бесцветном мире. Джэхён шагнул ближе к пруду, метнул быстрый взгляд в сторону Дежурных — те были далеко, но он опасался, как бы они не заметили. Тэён смотрел на птиц неотрывно, боясь шелохнуться — вдруг те испугаются и улетят. — Я видел их тут на прошлой неделе, когда вышел в магазин вечером, чтобы купить молока и яблочных булочек, и на обратном пути решил пройти через парк. Не мог поверить своим глазам. Боялся, что кто-то заметит их и доложит самоуправлению и… и их истребят. Но потом понял, что… никому нет дела. Их никто даже не замечает, — он выпрямился и встал рядом с Джэхёном, пряча холодные руки в карманах своего короткого тёмно-бордового пальто. — Понимаешь? Правительству уже не нужно выпускать запреты, пропаганду или уничтожать что-то. Людям просто всё равно, где они живут, что вокруг них. Они не видят уток, не замечают, как удивительны осенние листья, отражение деревьев и облаков на глади пруда, какого цвета неба над головой. Даже будь здесь прекрасный сад с цветущими вишнями, живописными фонтанами и благоухающими пионами, они этого даже не заметили бы. От его слов, сказанных еле слышно, серьёзным мягким голосом, таившим в себе отблеск глубинной печали, у Джэхёна пробежали по спине противные, холодные мурашки. — Стоит ли мне просить Музей разместить у них мою картину, если всё равно никто не придёт на неё смотреть? Младший повернулся к Тэёну и положил руки ему на плечи. Тэён смотрел на уток, которые жались друг к дружке и медленно моргали, время от времени встряхивая головами, робкие, ищущие друг у друга поддержку. Его глаза, светящиеся радостью от встречи с птицами, сейчас были серьёзны и спокойны, словно он вдруг просто безоговорочно смирился. — И всё-таки Доён всё ещё выращивает у себя розы, — тихо сказал Джэхён. Положил ладони на холодные щёки Тэёна и погладил большими пальцами. — Просто попробуй ещё раз. Не для них — мы отлично знаем, что они не признают такое искусство. Для себя. Это… это как протест. Что вопреки всему, вопреки безразличному обществу, вопреки властям, создающих государство роботов, ты всё ещё творишь, творишь то, что просит твоя душа. Что они тебя не сломали. Они не могут, они не способны сломать. Понимаешь? Даже если у тебя не останется больше красок. Они не смогут погасить твой внутренний свет. Они не смогут украсть у тебя то, что глубоко внутри. Тэён положил ладонь поверх ладони юноши и крепко сжал. — Даже если они мне откажут, у моих картин есть почитатель и это ты, Джэ. А значит я творю не зря. Ты моё главное вдохновение и причина, по которой я открываю глаза по утрам. Джэхён коснулся холодного лба губами и прошептал: — А ты — моя. Ты помогаешь мне не забывать, что под ногами у меня ковёр из листьев и что рассматривать прожилки на одном из них — настоящее чудо. Обратную дорогу до дома они почти не говорили между собой, но это и не требовалось. Просто рассматривали силуэты деревьев на фоне свинцового неба, вдыхали аромат влажной земли и опавшей листвы под ногами. Вечером они снова танцевали в тишине (экран на стене, обязательный в каждом доме, разумеется, не транслировал музыку), и приходилось тихонько напевать под нос те мелодии, что они помнили с того времени. Джэхён немного споткнулся под конец их танца, наступил на ногу Тэёну, и они, потеряв равновесие, со смехом кубарем полетели на стоящий рядом, к их удаче, диван. Оказавшийся сверху Тэён уткнулся носом куда-то под ключицу Джэхёна, со смешком пробормотав: — Неуклюжий. Запутался в собственных ногах. — Эй, я вообще-то хороший танцор, — притворно возмутился Джэхён, крепко прижимая к себе светловолосого, перебирая пальцами вдоль его позвоночника и улыбаясь. — Просто не хватает музыки, — вздохнул Тэён, на мгновение улыбка пропала, а затем снова появилась. Он потёрся щекой о подкаченную крепкую грудь и медленно выдохнул, оплетая конечностями прижатого к дивану младшего и прикрывая длинные ресницы. — Ты тяжёлый, а ну слезай, — пошутил Джэхён — на самом деле, он не хотел отпускать Тэёна и блаженно поглаживал того по спине, наслаждаясь приятным весом парня на себе, его тёплым худощавым телом, его таким родным и необходимым присутствием. — Неа, — буркнул Тэён, приподнялся на локте и мазнул губами по подбородку младшего, опалил тёплым дыханием шею и словно кошка, свился клубком прямо на Джэхёне. Они пролежали так ещё какое-то время, около получаса или чуть больше, только потом вернулись к домашним обязанностям, Тэён состряпал очень вкусное рагу с овощами на ужин, а Джэхён оплатил скопившиеся счета с помощью специальной функции на экране, несколько кликов и готово, а затем сходил в магазинчик на первом этаже, где под невыразительным взглядом продавца, застывшего изваянием за прилавком, купил рис, средство для мытья посуды, лапши и печенья с шоколадной крошкой — самое любимое Тэёна. — Какую картину ты отнесёшь им? — вечером перед сном, когда они уже устроились в постели, спросил Джэхён, перебирая на затылке старшего светлые пряди и любуясь, как лунный свет, сумевший проложить дорогу сквозь щель между занавесок, серебрится в волосах, отбрасывая блики на его гладкую кожу на лице и худых ключицах, торчащих из-под края одеяла. — Мне нравится та, что с сиренью, и где два силуэта катаются на лодке солнечным днём. И та, где крыльцо старого дома летним утром. И где очаровательные котята резвятся среди разноцветных клубков ниток. Да к чёрту — я люблю все твои картины, настоящие шедевры, на них смотришь, и сердце тотчас наполняется теплом и уютом. — Спасибо за столь высокую оценку, Джэ, да, я как раз думаю над этим. Пейзаж с солнечной долиной они забраковали… полагаю, слишком много ярких и тёплых цветов вызывает у этих андроидов аллергическую реакцию, — усмехнулся Тэён, ёрзая под одеялом, и хотя он звучал насмешливо, Джэхён знал, как тяжело блондин воспринимает нынешние реалии. — Возможно, сирень. Цвета на ней более сдержанные, но знаешь, было бы прекрасно, если бы люди могли зайти в Музей и, бросив на неё взгляд, почувствовать… шевеление внутри, понимаешь, о чём я? — Понимаю, ещё как, — улыбнулся Джэхён, притянул Тэёна к себе и устроил у себя на груди, поцеловал в макушку мягко, с фырканием зарылся носом в ароматные шелковистые волосы, впитавшие запах акрила и высохшего дождя, и осеннего прохладного дня. — Решено, значит сирень. В понедельник после обеда пойду. — Я бы сходил с тобой, но работа… — Всё в порядке, я справлюсь. Даже если они отвергнут, — Тэён откинул голову на подушку и уставился в потолок, и Джэхён отогнал от себя мысль о том, что вероятность успеха составляет примерно 1%, не больше, и лучше им обоим подготовиться к отказу, — я не буду жалеть о том, что вообще не попытался. До тех пор, пока существует Музей с его картинами, хоть и не приносящими радости и регламентированными Правительством, я буду пытаться. Джэхён подумал, что должно быть, скоро и это творчество запретят, хотя с другой стороны, надо же Правительству как-то контролировать население, а внушающие подавленность и равнодушие серые безликие картины на стенах Музея неплохо годятся для этой цели. Он ничего не ответил, только молча поцеловал Тэёна в висок, тот зажмурился от удовольствия и, перевернувшись на бок, свернулся калачиком в объятиях младшего.

***

Джэхён не мог дождаться окончания рабочего дня, никогда ещё часы не тянулись так долго. Ему действовали на нервы (обычно такие крепкие) коллеги с их уставшими лицами, которые машинально пили горький кофе из бумажных стаканов, стуча по клавишам или шелестя свежераспечатанными копиями, бледно-сизые стены офиса давили на него свинцовыми тучами, и сосредоточиться на колонке из цифр стоило больших усилий. Мыслями он был не здесь — перед внутренним взором то и дело вставал образ Тэёна, его изящная фигура в бордовом пальто с зажатой подмышкой огромной папкой с картиной посреди бетонного здания Музея, как он пересекает просторную залу с холодными стенами, где царит сонная тишина, стуча каблуками изношенных туфель, подходит к двери в конце, стучится, открывает, с надеждой в голосе предлагает сотруднице Музея разместить свою картину, не требуя денег, просто хочет, чтобы она висела на глазах у всех и смогла хоть немного разбавить однотипные унылые будни горожан, как старается звучать вежливо и вместе с тем настойчиво, убедительно, но сотрудница с рябым, вечно утомлённым лицом не глядя на картину бросает ему прохладным тоном: «Спасибо, но нам это неинтересно, всего хорошего». — Нет, не думай об этом, а вдруг на этот раз попадётся адекватный работник, вдруг он даст шанс… ведь есть же такие люди как Доён и та семья, что купила картины… маленькая горстка людей, желающих сохранить тлеющий внутри уголёк, ещё существует, — пробормотал под нос Джэхён, сняв круглые очки и потирая глаза, в которых пестрило от обилия цифр и графиков на мониторе. Сотрудник под номером пять прошёл мимо стола, случайно задел громоздившиеся на углу стола документы, которые соскользнули на пол, наклонился, поднял их обратно и произнёс: — Извините, вот ваши документы. Отчёт уже отправлен. И двинулся дальше к своему столу у дальнего окна. Ни искренности принесённого извинения, ни улыбки в голосе, ни даже раздражения или недовольства. Ничего. Джэхён помассировал виски и бросил очередной взгляд на часы — уже три часа дня, осталось немного. Он заполнил ещё две графы и нежно взглянул на фотографию в маленькой деревянной рамке с вырезанными по периметру деревянными цветами — на ней двадцатидвухлетний Тэён сидел на полу в студии, обхватив коленки руками, и улыбался как всегда солнечно и ярко, но немного робко, будто бы чуть стесняясь направленного на него объектива и вместе с тем не в силах спрятать своё хорошее настроение, излучая юношеский, эдакий романтический, задор. Позади него стояло несколько картин, пара из них незавершённых, солнце гуляло по комнате и бликами скользило по отполированному полу, золоту волос, испачканным краской рукам и кончику точёного носа. Фото было сделано три года назад, когда всё изменилось, но казалось, с того времени канула целая вечность. Они тогда только переехали в нынешнюю квартиру, где было отдельное помещение, идеально подходящее для художественной студии, а из окна спальни открывался вид на высаженную тополями аллею вдоль набережной: цветная плитка, прогулочные катера, вереницей громоздящиеся у берега, куча ларьков с разными вкусностями и ежедневные представления от уличных артистов — Джэхён до сих пор помнит, как Тэён завороженно наблюдал за фокусником, веселящим толпу детишек на набережной, и не замечал, что его ванильное мороженое капает прямо ему на носок кроссовка, а уличный музыкант на противоположной стороне улицы в это время самозабвенно пел Rock around the clock. Как бы Джэхён хотел послушать эту песню сейчас, но вместо этого в ушах жужжали принтеры и монотонное клацанье клавиш. Когда стрелка часов приблизилась к заветным пяти, и послышался шум задвигающихся стульев и выключающихся приборов, Джэхён вскочил с места и нетерпеливо помчался к выходу, зажав портфель под мышкой и на ходу застёгивая пальто. «Я должен купить что-нибудь вкусненькое, ведь он явно будет расстроен… может, вишнёвые пирожные, он их обожает. Или нет, лучше большую коробку ванильного мороженого, да, точно, это его самый любимый десерт», думал он, спускаясь по лестнице. Так как остановиться на чём-то одном он попросту не смог, то купил и мороженое, и любимые тэёновы пироженки, и с замиранием сердца зашёл в подъезд дома. Ключ, звякнув, провернулся в замке, дверь открылась, приглашая войти в уютную, пропитанную любовью квартиру, и Джэхён с наслаждением вдохнул запах дома, слабый аромат красок, свежевыстиранного белья с тонким оттенком лаванды, аппетитных запахов с кухни. Скинул ботинки, поставил их аккуратно, снял пальто и повесил на вешалку, подхватил пакет с лакомствами и портфель и прислушался к тишине квартиры. Тихо, только еле слышно тикают часы на стене. — Тэёни, я дома! Он шагнул в кухню, но Тэён не обернулся. Сидел прямо на столе, скрестив ноги, глядя прямо перед собой. Джэхён сглотнул слюну, мгновенно понимая, как разбит старший. Он предугадывал это, но видеть это своими глазами было тяжело, сердце заныло, сжимаясь будто тисками. — Безуспешно? — прошептал тихо. Зашуршал пакетом, вынимая коробку с пирожными, стараясь звучать бодро как только мог: — Смотри, что я купил, угадай с чем они? Ну конечно, с вишневой начин… — Они её уничтожили. Джэхён замер с коробкой в руках, уставился на напряжённый профиль. — Что? О чём ты? Вместо ответа Тэён резко выхватил у него из рук картонную коробку и что есть силы швырнул о стену, пирожные высыпались, размазывая липкий сладкий крем вперемешку с вишневым кроваво-красным джемом по стене и плите. Повернул искажённое гневом прекрасное лицо, глаза его полыхали, почернев мучительно, губы дрожали, ноздри раздувались. Он спрыгнул со стола, длинные пальцы сжимались и разжимались, словно пытались загрести воздух в ладонь, скулы залились румянцем ярости: — Эти бездушные роботы взяли и уничтожили мою картину прямо на моих глазах, как они могли, они не люди, я их ненавижу, как они посмели, я столько в неё вложил, столько сил, труда, чувств, ну скажи, за что, почему?! Я этого никогда не пойму, неужели это реальность, я не верю, так не должно быть, я ненавижу их всем своим существом!!! Голос срывался, губы тряслись все сильнее, руки сжались в кулаки так, что на оголенных предплечьях сильнее обычного выступили вены. — Тэён… — Джэхён никогда не видел своего возлюбленного в таком состоянии, в груди сдавило, пакет с коробкой мороженого упал на пол с глухим картонным стуком. Он попытался подойти к юноше и приобнять его в попытке утешить, но Тэён отпрянул, мокрыми невидящими глазами оглядывая кухню, его грудь часто вздымалась и опадала, а тело сотрясала мелкая дрожь. Он резко обернулся и вдруг смёл всю посуду с кухонной стойки — кастрюля, чашка и несколько вилок градом посыпались на пол, звон этот пронзил Джэхёна насквозь. — Они нелюди, Джэ, слышишь, они сожгли мою картину, моё детище, — сквозь прорывающееся рыдание произнёс он, схватил из сушки несколько тарелок и с звонким грохотом расколотил о стену. Джэхён впился ногтями в ладони, и его сердце разбилось вдребезги как эти тарелки, валяющиемя осколками под ногами. Вместе с сердцем Тэёна. — Они убийцы, Джэхён, самые настоящие, они убивают всё то живое, что ещё осталось, — выдавил он, опираясь на край обеденного стола рукой, слёзы стекли по лицу длинными мокрыми дорожками и упали вниз хрустальными каплями. Он шумно дышал и смотрел в пол покрасневшими глазами. Джэхён попытался сделать глубокий вдох, но боль и гнев душили его, спазмируя горло и заставляя пульс рвано участиться. Он крепко зажмурился и закусил губу так сильно, что прокусил до крови. Они посмели избавиться от того, что для Тэёна является жизнью, её смыслом и её огнём, к тому же на его глазах. Они заслуживают лишь презрения и ненависти. Они недостойны были даже видеть его картину, всё-таки отнести её было ошибкой. И в этом виноват Джэхён, это он уговорил Тэёна сделать это, показать протест, мол смотрите, вот он продолжает творить даже в мире, где это не нужно. Во всём лишь его вина. — Прости, Тэёни, моё солнце… прости меня, — прохрипел он, всё ещё не двигаясь с места. — Это я… настаивал… не нужно было даже идти в это адовое место, где не осталось ничего человеческого… моя вина, что я уговаривал тебя… Тэён судорожно всхлипнул, откинул волосы со лба всё ещё дрожащей рукой, покачал головой, выдохнул, вытер запястьем влажные щёки. — Нет, никто не виноват, — спустя долгое мгновение ответил он потухшим голосом. — Я и сам хотел. Ты же знаешь, я мечтал… мечтал, что мои картины будут висеть на видном месте и может быть, одна единственная душа, ещё живая, посмотрит на неё и вспомнит… и улыбнётся где-то внутри себя. Рано или поздно я бы пошёл туда. Не кори себя. Мы… мы же не знали, что всё обернётся так. Он запрокинул голову к потолку, втянул воздух через нос, шмыгнул носом. Бледный, с заплаканными погасшими глазами, разбитый, он смотрел под ноги, опустив плечи и беспомощно сжимал ткань домашних штанов в худых пальцах. Джэхён зарычал и ударил кулаком о дверцу кухонного шкафчика с такой недюжинной силой, что костяшки закровоточили. Тэён медленно подошёл к нему сзади и обвил руками за торс, уткнулся носом между лопаток. Спустя несколько очень долгих минут сказал тихо: — Может, это всего лишь картины. И не стоит из-за них так убиваться. По крайней мере, мы есть друг у друга, это самое главное. Прости, что я так обошёлся с пирожными, ты ведь покупал их специально для меня. Ты всегда думаешь обо мне. Я такой счастливчик, что у меня есть кто-то, кто заботится обо мне, кто любит меня так беззаветно и всецело. Я прихожу домой, раздавленный и понурый, но я всегда не один, потому что ты рядом. Рядом в горе и радости. Я так тебя люблю. Ты мой свет, мой смысл, мой ангел хранитель. Джэхён моргнул сильнее, не давая влаге под ресницами предательски пролиться, обернулся и обнял Тэёна изо всех сил. Тот обнял в ответ так крепко, как только был способен, зарываясь носом в грудь Джэхёну, и прошептал: — Пошли они все к чёрту. Ты со мной, это самое настоящее счастье. Я нарисую другие картины. Обидно, что та сгорела в огне, но ведь я ещё могу творить дальше. Спасибо, что ты со мной. Мой родной Джэ, я люблю тебя так сильно, как никогда не смогу описать словами. — Я знаю как для тебя это было важно. Они просто бездушные ублюдки, но… им нас не сломать. Пускай даже они будут думать, что они нас победили, нет, нет, это не так, ты будешь продолжать творить и любить своё дело, а я буду любить тебя так, как никто в целом мире не способен любить. Этим роботам и не снилось испытать такое. — Мой Джэхёни, — слеза скатилась по щеке Тэёна, но он улыбнулся. Взял руки Джэхёна в свои, заметил капли крови на костяшках, сцеловал их, потянулся к аптечке прямо в шкафчике за спиной у младшего, заботливо, как только он один умеет, наклеил пластыри. Джэхён стёр застывшую слезу у него со скулы, поцеловал в лоб. Тэён прижался к нему, затрепетал, потянулся губами к джэхёновым, жарко накрыл и поцеловал со всей страстью своей души. Джэхён зажмурился крепко и ответил на поцелуй жадно и отчаянно, стиснул талию юноши в руках, полностью прижимая к себе. Они целовались так, скользя руками по телам друг друга, толкаясь языками, но вдруг Тэён резко отстранился, отступил на шаг. Непонимающий Джэхён тут же потянулся к нему, но Тэён лишь молча смотрел на него таким пронзительным взглядом, что казалось, он способен разжечь костёр одним этим взглядом. Медленно взялся за края футболки, стянул её через голову, отбросил в сторону, куда-то на пол к расыпанным осколкам, коснулся резинки штанов и потянул вниз. У Джэхёна пересохло во рту, он прерывисто вздохнул, глядя на обнажённого художника перед собой, начал расстёгивать рубашку мелко дрожащими пальцами, чертыхаясь, когда галстук не захотел поддаваться. Тэён смотрел на него, одной рукой перебирая свои светлые волосы, и Джэхён на секунду отвёл взгляд, облизнув пересохшие губы. — Идём со мной, — прошептал Тэён, склоняя голову на бок с грацией дикой кошки, и легко касаясь запястья парня указательным пальцем. — Надо… надо убрать мороженое в морозилку, растает же, — хрипло выдавил Джэхён, пялясь на обронённый пакет под ногами. Тэён коротко засмеялся, выдохнул со стоном, и все мысли о каком-то дурацком мороженом и полнейшем беспорядке на кухне улетучились из его головы. Он подхватил Тэёна на руки и, врезаясь в попадающиеся по пути предметы, понёс в спальню, ни на минуту не отрываясь от желанных горячих губ, словно голодный зверь целуя их остервенело и одновременно нежно. Утром, провожая Джэхёна на работу, Тэён тихо обмолвился, пока повязывал тому галстук: — Больше я не пойду туда. Просто не вынесу снова смотреть, как частичка моей души исчезает в языках пламени. Пусть всё остаётся как есть, прежде всего мы должны беречь наш собственный маленький мир. Это не означает, что они победили, что они смогли одолеть нас, но я не могу жертвовать своими трудами вот так, я хочу сохранить наше с тобой счастье. Ты ведь не считаешь, что я… что я сдался или вроде того? — Нет, конечно, я так не думаю, лучик мой, — перехватив запястья старшего, с жаром заверил Джэхён, и они молча смотрели друг другу в глаза несколько мгновений. Глубокие омуты Тэёна смотрели с решимостью и той преданной любовью, кою они всегда обращали на Джэхёна. — Ты не должен нести свои шедевры туда, где их не оценят по достоинству. Рисуй для себя, твори, выражайся, а я всегда буду поддерживать тебя. Мы не сдались, мы не прогнулись, но ты прав, наш собственный мир на двоих важнее всего того зла и равнодушия, что существуют где-то за его пределами, наш с тобой мир полон любви и уважения, и это для меня ценнее всей планеты, на которой мы живём, с его руинами когда-то процветающего общества. Он наклонился, чтобы оставить поцелуй на виске Тэёна, тот зажмурился и ласково похлопал парня по ключицам, довольно проворчав, что галстук теперь сидит идеально и чтобы Джэхён не сильно скучал на работе без него. Тем же вечером Джэхён в нетерпении покинул офис, потому что задумал сделать своему любимому маленький сюрприз. Он без устали прокручивал в голове адрес, пока ехал в полупустом автобусе, рассеянно глядя за окно на проплывающий монотонный пейзаж Города. Вышел спустя многочисленное количество остановок на окраине Города, быстро зашагал вдоль дороги. Мелкая морось дождя повисла в воздухе пылью, мокрый асфальт блестел. Нужный домик нашёлся даже быстрее ожидаемого. Джэхён позвонил, меньше чем через минуту ему открыл стройный черноволосый парень с миндалевидными глазами, примерно их с Тэёном возраста. — Здравствуйте, прошу прощения за столь внезапное вторжение. Доён, правильно?

***

Тэён распахнул дверь, такой домашний и как всегда утончённый одновременно, с кисточкой в руке и с пятном белого цвета на локте и рукаве рубашке, очевидно, только что оторвался от работы, и взволнованно, с несдерживаемой радостью сверкнул своими агатовыми бусинами-глазами: — Джэ, я уж заволновался, почему так долго… твой звонок, что ты немного задержишься, не сильно обрадовал меня. Неужели начальник завалил ещё работой?.. Боже, Джэ, это… это что?! Он выронил кисть из пальцев и прижал ладони ко рту, замерев на месте от неожиданности. Джэхён улыбался как блаженный, счастливой, широкой улыбкой, одной рукой протягивая юноше роскошный букет сиренево-голубых ирисов, а второй придерживая у груди… маленького взъерошенного щенка, смахивающего на болонку. Джэхён, изо всех сил сдерживая улыбку, прятал букет красивейших ирисов из последней тайной коллекции Доёна в большом сером пакете, лежащем у него на коленях, пока автобус плавно вёз его обратно в центр города. Внутри у него разливалось тепло. Доён оказался отличным парнем, дружелюбным и гостеприимным, они проболтали дольше, чем ожидалось, и в конце концов Джэхён пригласил его на ужин к ним домой, чему Доён очень обрадовался, сказал, что будет рад повидаться с Тэёном, у которого он как-то купил картину и с которым в тот раз они душевно пообщались, да и вообще, приятно встретить таких людей, как Джэхён и Тэён. Джэхён выразил восхищение смелостью черноволосого парня, выращивать цветы в нынешней реальности весьма рискованно, на что тот ответил, что он не может иначе, что он максимально осторожен и ему лишь остаётся верить в лучшее. Джэхён сердечно пожал ему руку на прощание и ушёл, пряча букет, однако на улицах почти никого не было, за всю дорогу ему попалась лишь пара Дежурных в своих невыразительных костюмах, призраками маячивших на постах, но они, к счастью, даже не взглянули в сторону обыкновенного парня с пакетом и портфелем в руках, выглядящего как типичный служащий. Когда он уже подходил к их с Тэёном дому, то заметил странное копошение возле мусорных баков. «Странно, что это такое?» подумал Джэхён, замедляя шаг, в нём шевельнулось любопытство. Нет, не может быть… неужели… Он быстро оглянулся по сторонам, но никого не было, дождь усилился, разогнав и без того редких прохожих. Подошёл ближе, наклонился, и сердце его громко ёкнуло. Еле слышно поскуливая, к большому мусорному контейнеру жался крошечный щеночек, похоже, помесь болонки, лохматый, с чёрными глазками-жуками и таким же чёрным носом. Джэхён замер как вкопанный, не веря своим глазам. Это настоящее чудо — маленькое живое существо посреди бездушного Города. — Как ты тут оказался, малыш? Иди ко мне, я тебя ни в коем случае не обижу, будь спокоен… всё хорошо… Нельзя тебе оставаться на улице, это небезопасно, пойдём со мной. Я покажу тебя своему другу, представляешь, как он обрадуется, он с детства мечтал о собаке. Мы будем для тебя прекрасными хозяевами, дружок, что ты на это скажешь? Он быстро подхватил щенка под мышку, прижал пакет и портфель к себе и поспешил к подъезду, сердце колотилось в груди, а пушистая кроха, тихонько заскулив, уткнулась ему в пальто. — Я сам не поверил, когда увидел его, но не мог же я оставить его на улице, чтобы его нашли эти стервятники Дежурные? — произнёс Джэхён, передавая копошашееся облачко Тэёну, вслед за цветами. Глаза Тэёна превратились в огромные блюдца, влажно блестели, у него чуть дрожали губы, которые, впрочем, ярко улыбались. — Щенок не был в моих планах, милый, я собирался только принести тебе цветов, самых красивых цветов моему самому красивому парню, я очень хотел порадовать тебя, но как я вижу, вмешался случай и сюрприз получился вдвойне, — потирая шею, улыбался Джэхён, не в силах оторваться от умилительного вида: Тэён прижимал к груди и ирисы, и щеночка, крепко зажмурясь, цветы чуть примялись, а щенок ластился, виляя коротким хвостиком. — Ты ему понравился, Тэёни, я и не сомневался, — Джэхён скрестил руки на груди, наблюдая за сценой перед глазами с переполняющей нежностью. — Ну вот, ты плачешь… от радости можно. От счастья можно. Я и сам ещё немного и заплачу. Я самый счастливый, когда вижу, что счастлив ты. — Я так мечтал о собаке… знаешь же, Джэ, как мечтал… а сейчас моя мечта сбылась… вот так, совершенно неожиданно… а ещё эти чудесные цветы, они так вкусно пахнут, они прекрасны… Ой, щекотно же, малыш, ты чего, по-моему это девочка, Джэ, мы должны придумать ей имя… Боже, я не верю, у меня в руках это живое, тёплое, ласковое создание… — он громко всхлипывал, его лицо светилось неподдельным, самым настоящим счастьем, слёзы блестели в глазах как кристально-прозрачные алмазы, он бережно положил букет на тумбочку в прихожей, вытянул собачку на руках и глядя на неё с чистой любовью, сказал звенящим от восторга голосом: — Её надо помыть и накормить, думаю, у нас найдется пара лишних сосисок и блюдечко молока. Джэ, как тебе имя Руби? Ей подходит, как считаешь? Принцесса Руби, это же ты, правда? Щенок коротко тявкнул один раз, словно охотно принимая эту кличку, и сильнее завилял хвостом. Джэхён сглотнул непрошеный ком в горле и подумал, что для счастья много и не нужно. Только глупый щенок, появившийся из ниоткуда, словно подарок, посланный им самой судьбой, аромат ирисов и акрила в прихожей, да счастливая улыбка на лице самого любимого на свете человека.

***

— Твой любимый чай, — Джэхён тихо поставил зелёную чашку чая с шиповником на край столика возле холста. — И твой любимый парень, собственной персоной, прямо перед тобой. Тэён засмеялся, не отрывая взгляда от холста. Джэхён склонил голову набок, всматриваясь в почти завершённую картину. Два небольших размытых силуэта со спины, посреди пышно цветущего вишнёвого сада. Нежно-розовые лепестки опадают вниз весенним листопадом, солнце заливает небо белым золотом. «Совсем как волосы его художника». — Нравится? — Тэён скосил взгляд на младшего, игриво вздёрнул подбородок, закусил губу, с видом строгого критика оценивая собственную работу. — Шутишь что ли? Даже не задавай мне такие вопросы, — усмехнулся Джэхён, аккуратно взял кисть с подсыхающей краской из пальцев юноши, отложил в сторону и сгрёб того в охапку. Тэён коротко вскрикнул от неожиданных медвежьих объятий, расхохотался, откинул голову тому на грудь и обнял за руки, держащие его поперёк торса. — Смотри-ка, а это что… в углу, похоже на белое облачко… — всмотрелся Джэхён, прижимаясь щекой к шелковистым волосам разомлевшего Тэёна. — Ну конечно это Руби, а ты как думал, я оставлю её за бортом? Это наша семья, смотри, вот мы с тобой, а в уголочке, как ты верно подметил, наша принцесса, — хихиканье, возня в объятиях, трепет полуопущенных ресниц. — Всё правильно, она достойна чести оказаться на одном из твоих полотен. Кстати, я уже её покормил, пока ты тут отдавался творческому процессу, сейчас она, сытая и довольная, спит в своём любимом уголке на кухне. Доён придёт завтра, ты не забыл? Я могу приготовить свою фирменную лазанью, а ты состряпаешь какой-нибудь пирог… — Черничный пирог, и ты не будешь путаться под ногами, пока я буду его готовить! А с каких это пор у тебя вдруг появился фирменный рецепт? — снова хихикнул Тэён. — Ты готовил лазанью только один раз! — Неправда, два раза, ты просто забыл, дорогой. — Хочешь сказать, что у меня плохая память?! Вот как рассержусь и заляпаю тебя красками, не пожалею драгоценного акрила для такого дела! — Когда ты так притворно сердишься, ты похож на Руби, в те минуты, когда она пытается выглядеть грозно, а в итоге — ну такая милашка. Ты милашка, Тэён. Тэён рассмеялся, легко и весело, но щёки его зарумянились алыми маками смущения. Он устроил джэхёновы руки у себя на животе и привалился к широкой груди, младший тут же тесно прижал его к себе, устроив подбородок на златовласой макушке, и приятная, расслабленная тишина окутала их. — Знаешь, Джэ… может мы и не можем изменить мир вокруг нас, не можем повлиять на этот ужасный распорядок нашего общества. Но я думаю… что гораздо важнее то, что внутри нас. Чем наполнены мы сами. Они не смогут превратить нас в бездушных роботов, если мы будем хранить свет внутри себя, оберегать его и каждый день упорно взращивать внутри себя, — первым нарушил тишину Тэён. Джэхён бесшумно кивнул, шепча ему в волосы: — У меня есть ты, Руби, твои картины, наш уютный уголок. А ещё деревья в парке, закаты и рассветы, звёздное небо. И ты, Тэён. И облака над головой, и ветер, касающийся кожи и наполняющий лёгкие. И снова ты. Тэён пихнул его в плечо с улыбкой и крепко сплёл их пальцы. — А у меня ты, твоё тепло, твои заботливые руки и твоя безграничная любовь. Раздался тихий цокот маленьких коготков по паркету, сонная собачонка забежала в студию, смешно чихнула, тряся мохнатыми ушками, и клубком улеглась у двери. В окно сквозь густые серые облака, привычные затянувшие небо, прорезался луч солнца, осветил комнату, уверенный, задорный, ласковый. — Солнце выглянуло, смотри! — встрепенулся Тэён, довольно зажмурился, подставляя лицо неожиданному потоку тёплого света. Джэхён улыбнулся и тихо, как молитву, прошептал в ответ: — Я тебя люблю. — И я тебя люблю, мой милый Джэ. Нет, ну подумать только, в нашем вечно сером Городе — и солнце, наконец-то солнце, я скучал! Чудо, настоящее чудо. Давай всегда верить в чудеса, Джэ? — Я уже в них верю, ведь моё главное чудо сейчас так светло улыбается в моих объятиях.