Вспышка

      Он спит, иногда выныривая в лёгкую дрёму, но никогда не просыпаясь окончательно. Мерный гул снаружи убаюкивает, хотя в нём есть что-то не то. Что-то неуловимо неправильное. Он не знает, что именно, но отчётливо это чувствует.       Другие тоже это чувствуют. Он ощущает их сонную тревогу, у кого-то более яркую, у кого-то столь тонкую, что она лишь чуть более, чем полупрозрачная тень настоящего чувства. Ярче всех он ощущает эту тревогу совсем рядом с собой. Прямо за стеной ледяного, неестественного спокойствия и неколебимой уверенности. Такие разные. Такие похожие. Он чувствует родство с ними обоими. Более, чем с остальными. Он знает, что всего их ровно двадцать. Иногда ему кажется, что двадцать один. Он не знает, почему. Его это и не волнует. Так же, как не волнует изоляция. Он знает, что это временно. Он не хочет выходить раньше времени и совершенно точно знает, что сейчас ещё не время.       Кто-то подходит к его капсуле. Он шевелится во сне и отворачивается. Он не настроен на контакт. Он ещё слишком мал и хочет спать. Он закрывает лицо крошечной рукой. Это не помогает. Он всё ещё чувствует на себе взгляд. Взгляды. Их несколько. Они не испытывают к нему ничего, кроме холодного, стерильного интереса. Сейчас нет даже этого сухого ощущения бытия подопытным объектом. Сейчас они просто смотрят, даже на него, а на что-то рядом. На свои проклятые приборы. Его самого они удостаивают лишь беглым взглядом. Это его вполне устраивает.       А теперь уходите.       Словно услышав его мысль, они уходят, что-то записав в свои планшеты. Или, может быть… они и правда слышали? Вряд ли, их биоритмы остались неизменными. Они откликаются лишь на зов себе подобных.       Он недовольно ворочается, устраиваясь удобнее. Он не любит визитёров. От них веет холодом и психической импотенцией. Они приносят машины, которые неправильно гудят, и мешают спать.       Он ощущает через «стену», как он окрестил своего невозмутимого… брата? всплеск веселья. Тонкий психический смешок. Ему становится щекотно. Он снова ворочается, теперь уже улыбаясь.       Ты тоже их не любишь?       Они скучны.       Сегодня быстро.       Они торопятся. Что-то гонит их. Кто-то гонит их.       Он не отвечает. На это нечего ответить. Остальные не участвуют в беседе, погружённые в более глубокий сон, и он почти не ощущает их молчаливого присутствия. Его настораживает такая тишина. Из-за «стены» доносится ощущение солидарности. Это успокаивает. Он не один в своих измышлениях. Он наконец находит удобное положение и тоже проваливается в спокойный сон.              На него снова смотрят. Он чувствует этот взгляд — жадный, алчущий. Почти ненасытный. Пугающий. Требовательный. Он чувствует волны психической энергии, накатывающие на него, чувствует, как его обдаёт то жаром, то холодом. В этих импульсах нет слов, лишь ощущение всепоглощающей власти: над ним, над его братьями. Надо всем миром. Так ярко. Так жёстко. Он хотел бы не ощущать этого, хотел бы закрыться от золотого света, но его глаза и так закрыты. От психического золота не закрыться. Оно выжигает на сетчатке плотно сомкнутых глаз, ещё не видевших дневного света, могущественные образы, которые лишь пугают.       Он ждёт, когда существо уйдёт. Он молчит. Он даже не шевелится. Кажется, самые атомы амниотической жидкости, в которой он плавает, и те замерли под этим тяжёлым взглядом. Он хотел бы поделиться своими чувствами с братом, но пока это существо здесь, он ничем не выдаст себя. Его пугает то, как воля этого существа подавляет всё вокруг себя. Его пугает, что когда оно рядом, он перестаёт ощущать братьев и остаётся один на один с Ним. Когда существо, словно разочаровавшись, уходит, — он наконец расслабляется.       Нам не нужно его бояться. Он не навредит нам.       Но он пугает меня. Его дух слишком жёсткий.       Попробуй заглянуть дальше. Он беспокоится о нас.       Я не знаю. Я не уверен. Я не ощущаю этого, только жёсткость и контроль. Словно я должен пасть ниц и повиноваться. И только. Что мы такое, брат? Мы созданы, чтобы… служить? Служить Ему и Его воле?       Я не знаю. Но уже скоро, я чувствую. Ты тоже это чувствуешь, я знаю.       Да. У нас будут ответы. И мир внутри.       Он снова засыпает, обнимая себя за плечи.       Что-то не так. Совершенно, критически не так. Гораздо сильнее, чем обычно. Как будто пошатнулись сами основы мира. И на него снова смотрят. Теперь — с нескрываемым, кричащим интересом и… благоговением? Обожанием на грани раболепия? Это… ново и непривычно. Мощь этого набора эмоций подобна тектоническому взрыву. Он отмечает для себя, что знает, что такое тектонический взрыв. Чужие эмоции омывают его жаркими волнами, и лишь сейчас он осознаёт, насколько на самом деле холодно в его капсуле.       Что-то внутри отзывается болезненным узнаванием. Он ворочается, не в силах разомкнуть веки и посмотреть. Не в силах дотянуться разумом и спросить. Пока что он может нормально общаться лишь с братом. Пока что. Но брат крепко спит, не потревоженный этим визитом. Он не знает, как можно было не заметить их, пришедших ниоткуда. Испуганных. Не понимающих. Запутавшихся. Но вдруг так ярко преобразившихся после того, как он ощутил на себе их взгляды. Столько эмоционального шума — воистину, взрыв.       Их пятеро. Он осторожно тянется к тому, который стоит к нему ближе всех. Ему кажется, что он ощущает кожей это лёгкое, почти бережное касание, когда на стекло смотрового окошка его капсулы ложатся закованные в броню пальцы. Он ощущает исходящую от этого существа безграничную любовь и… надежду? Почему, на что оно надеется? Во что верит? Это… интересно. Они так сильно отличаются ото всех, кто бывал здесь раньше. Они такие… живые. Настоящие. И… их совершенно точно не должно быть здесь.       Он невольно подаётся ближе, навстречу руке, прикосновение которой он словно бы и правда ощущает. Первое прикосновение в его жизни. Не к внешним консолям, не к окружающим его кнопкам и машинам, а к нему самому. К его душе. Он улыбается. Ему нравится это неправильное, невозможное существо. Он хотел бы коснуться его по-настоящему.       Существо и его сородичи стоят и просто смотрят на него. Некоторые касаются его капсулы — так же любовно и осторожно, как будто это величайшая ценность. Он ощущает торопливое, взволнованное биение их сердец — у каждого по два, как и у него самого. В них ощущается что-то родное. Иначе, чем с братом, но словно и здесь присутствует некая связь, некое родство. Он с интересом изучает их. Они похожи, но при этом все они разные. Сила их эмоций вызывает у него лёгкое смятение. Они практически не разговаривают между собой, но их души звучат так громко, что почти кричат, оглушая своей мощью. Оглушая своей истовой верой во что-то, что привело их сюда. В… него? Как будто бы да, но он не уверен. Сейчас он ни в чём не уверен, кроме того, что эти существа не желают ему ни малейшего зла.       Они колеблются. С ними… есть ещё кто-то. Только сейчас он ощутил присутствие шестого существа, умело прятавшегося в складках реальности и остававшегося незамеченным всё это время. Оно… в его отношении было не подобрать ни слов, ни чувств. Оно балансировало на грани реальности и было… одновременно абсолютно понятным и непонятным. Оно было невозможно неправильным, но тем не менее оно было. Лишь только он понимает, что существо заметило его интерес, как всё резко меняется. Психический всплеск на грани окрика — и нежное, почти любовное касание исчезает. Воин отступает, делая шаг назад. От его неуверенности не остаётся и следа, он собран, а его воля направлена столь концентрированно, что от этого становится не по себе. Другие также полны решимости. Они отступают… на безопасное расстояние?.. Он беспомощно ворочается, охваченный внезапной тревогой. Дурным предчувствием. Он хотел бы остановить их, позвать, но дотянуться до их душ всё ещё так сложно…       Спустя миг всё озаряется психическим золотом. Он слышит, как кричат его разбуженные братья — даже те, кто спал совсем крепко, прежде не выныривая в состояние полузабытья-полудрёмы, — и затем наступает тишина. Кажется, этот сияющий миг длился бесконечно долго. Кажется, он никогда не сможет забыть страшную симфонию, сложенную из криков двадцати ещё не рождённых детей — криков его братьев и его собственного крика. Беспомощных, испуганных. Не понимающих. Он ощущает странное психическое онемение от того, что больше не чувствует своих братьев — никого из них. Их разъединили. Осознание очевидного больно сжимает сердце: теперь он остался один — действительно один. И он снова кричит, забившись, словно в припадке. 9 IV 2025 RF